Жизнь Гюго. Грэм Робб. Перевод Л. Игоревского. Издательство «Центрполиграф», 2016.
Пожалуй, это одна из лучших биографий, когда-либо мною прочитанных. И пожалуй, только после этой книжки я осознала, что такое Виктор Гюго во французской и мировой литературе. И политике. И жизни вообще, ибо он, поистине, был явлением, пусть сейчас далеко не все в состоянии это понять и прочувствовать.
Британец и кавалер Ордена искусств и литературы Грэм давно пишет о французских писателях и делает это серьёзно-несерьёзно: с одной стороны, он препарирует время, общество, социальные и политические проблемы, с другой - рассказывает, сколько яиц на завтрак предпочитал описываемый, как он завоёвывал очередную любовницу или соревновался с талантами и заносчивыми эго прочих великих. В биографии Гюго этот микс чрезвычайно контрастен и цветаст, благодаря чему начинаешь ещё больше любить книжки, французов и ироничность британцев.
Книга про Гюго вышла в 1997 году, стала бестселлером и завоевала множество наград. И в этих достижениях не сомневаешься ни разу, потому как у Грэма получилась великолепная книга о великом таланте. Цитатно.
* В школе [Гюго] приучился перед сном запоминать по тридцать строк на латыни. Пробуждаясь, он переводил их все в рифмованные четверостишия… «Я был готов ко всему… На каждый случай у меня имелась древнегреческая пословица, классическая отсылка или строка из Вергилия».
* Первый полноразмерный роман Гюго [«Собор Парижской Богоматери»] свидетельствует об опьянении революцией, далеком от значительного мира политики; он демонстрирует постепенное самоубийство цивилизаций… человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения. Одно искусство будет вытеснено другим; иными словами – книгопечатание убьет зодчество… Гюго добавлял свою «корзину, полную строительного мусора» ко «второй Вавилонской башне рода человеческого», Вавилонской башне книг. Тем самым он способствует уничтожению той цивилизации, которую воплощает собор…
* Мнение большинства выразил отец Адели [тесть Гюго], после премьеры [пьесы Гюго «Лукреция Борджа»] написавший зятю: «У всех зрителей бежали мурашки. Где были все враги? Ну а у меня от твоей пьесы едва не случился сердечный приступ. Теперь я окружен ванночками для ног и т. п.».
* В апреле 1853 года, когда Наполеон III посетил Англию, стены Дувра и Лондона были обклеены листовками, в которых Виктор Гюго просил англичан представить, как Риджент-стрит обстреливается из пулеметов, а Гайд-парк превратился в «могилу для ночных расстрельных команд». «По ночам, - обратился он к императору, - я спрашиваю мрак Божий, что он о вас думает, и мне жаль вас, месье, ибо я сталкиваюсь с ужасающим молчанием Бесконечности».
* … Гюго: «Как разум, я принадлежу Богу; как сила, я принадлежу человечеству. Но избыток обобщения ведет к абстракции в поэзии и к денационализации в политике. В результате отделяешься от жизни и перестаешь отождествлять себя с отечеством - двойная ошибка, которой я пытаюсь избежать. Я ищу идеал, но забочусь о том, чтобы одной ногой стоять на земле. Я не хочу терять ни соприкосновения с землей как поэт, ни соприкосновения с Францией как политик».
* * *
Отличная книжка.
Пожалуй, это одна из лучших биографий, когда-либо мною прочитанных. И пожалуй, только после этой книжки я осознала, что такое Виктор Гюго во французской и мировой литературе. И политике. И жизни вообще, ибо он, поистине, был явлением, пусть сейчас далеко не все в состоянии это понять и прочувствовать.
Британец и кавалер Ордена искусств и литературы Грэм давно пишет о французских писателях и делает это серьёзно-несерьёзно: с одной стороны, он препарирует время, общество, социальные и политические проблемы, с другой - рассказывает, сколько яиц на завтрак предпочитал описываемый, как он завоёвывал очередную любовницу или соревновался с талантами и заносчивыми эго прочих великих. В биографии Гюго этот микс чрезвычайно контрастен и цветаст, благодаря чему начинаешь ещё больше любить книжки, французов и ироничность британцев.
Книга про Гюго вышла в 1997 году, стала бестселлером и завоевала множество наград. И в этих достижениях не сомневаешься ни разу, потому как у Грэма получилась великолепная книга о великом таланте. Цитатно.
* В школе [Гюго] приучился перед сном запоминать по тридцать строк на латыни. Пробуждаясь, он переводил их все в рифмованные четверостишия… «Я был готов ко всему… На каждый случай у меня имелась древнегреческая пословица, классическая отсылка или строка из Вергилия».
* Первый полноразмерный роман Гюго [«Собор Парижской Богоматери»] свидетельствует об опьянении революцией, далеком от значительного мира политики; он демонстрирует постепенное самоубийство цивилизаций… человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения. Одно искусство будет вытеснено другим; иными словами – книгопечатание убьет зодчество… Гюго добавлял свою «корзину, полную строительного мусора» ко «второй Вавилонской башне рода человеческого», Вавилонской башне книг. Тем самым он способствует уничтожению той цивилизации, которую воплощает собор…
* Мнение большинства выразил отец Адели [тесть Гюго], после премьеры [пьесы Гюго «Лукреция Борджа»] написавший зятю: «У всех зрителей бежали мурашки. Где были все враги? Ну а у меня от твоей пьесы едва не случился сердечный приступ. Теперь я окружен ванночками для ног и т. п.».
* В апреле 1853 года, когда Наполеон III посетил Англию, стены Дувра и Лондона были обклеены листовками, в которых Виктор Гюго просил англичан представить, как Риджент-стрит обстреливается из пулеметов, а Гайд-парк превратился в «могилу для ночных расстрельных команд». «По ночам, - обратился он к императору, - я спрашиваю мрак Божий, что он о вас думает, и мне жаль вас, месье, ибо я сталкиваюсь с ужасающим молчанием Бесконечности».
* … Гюго: «Как разум, я принадлежу Богу; как сила, я принадлежу человечеству. Но избыток обобщения ведет к абстракции в поэзии и к денационализации в политике. В результате отделяешься от жизни и перестаешь отождествлять себя с отечеством - двойная ошибка, которой я пытаюсь избежать. Я ищу идеал, но забочусь о том, чтобы одной ногой стоять на земле. Я не хочу терять ни соприкосновения с землей как поэт, ни соприкосновения с Францией как политик».
* * *
Отличная книжка.
Колыбельная. Чак Паланик. Перевод Т. Покидаевой. Издательство АСТ, 2004.
Паланик, конечно, своеобразный писатель. Ни в коем случае не умаляю достоинств, но не могу не подчеркнуть странность - в стиле, сюжете, характерах, развязках. А ещё эта его тёмность… Мне кажется, настоящий живой Паланик, Паланик-не-писатель, а просто человек - из тёмных. Но из тёмных надеющихся - на что-то тоже обречённое, но светлое, пусть даже и не для себя.
«Колыбельная» (в оригинале «Lullaby», и согласна с переводчиком, а не с редактором - произведению гораздо больше подошло бы название «Баюльная песня») темнющая до отчаяния новелла 2002 года, которую у нас назвали романом. Здесь много смертей, боли, бриллиантов и мракобесных поверий. Впрочем, почему мракобесных?.. Ещё есть про строчки, которые убивают. Про мысли, которые регулируют численность живущих. Про силу сказанного, даже всего лишь подуманного слова. Про власть. И про чудо.
Цитатно.
* Внизу кто-то поёт. То есть даже не поёт, а выкрикивает слова песни. Все эти люди, которым необходимо, чтобы у них постоянно орал телевизор. Или радио, или проигрыватель. Все эти люди, которых пугает тишина… Звуко-голики. Тишина-фобы.
* Звук сотрясает стены, проходит вибрацией по столу… Они отвлекают внимание. Они боятся сосредоточиться. Джордж Оруэлл ошибался. Большой Брат не следит за тобой. Большой Брат поёт и пляшет. Достаёт белых кроликов из волшебной шляпы. Всё время, пока ты не спишь, Большой Брат развлекает тебя, отвлекая внимание. Он делает всё, чтобы не дать тебе время задуматься. Он делает всё, чтобы тебя занять. Он делает всё, чтобы твоё воображение чахло и отмирало. Пока окончательно не отомрёт. Превратится в бесполезный придаток типа аппендикса. Большой Брат следит, чтобы ты не отвлекался на что-то серьёзное.
* В Древней Греции люди считали, что мысли - это приказы свыше. Если в голову древнего грека приходила какая-то мысль, он был уверен, что её ниспослали боги. Какой-то конкретный бог или богиня. Аполлон говорил человеку, что нужно быть храбрым. Афина - что нужно влюбиться. Теперь люди слышат рекламу картофельных чипсов со сметаной и бросаются их покупать; но это теперь называется свободой выбора. Древние греки по крайней мере не лгали себе.
* В мире, где клятвы не стоят вообще ничего. Где обязательства - пустой звук. Где обещания даются лишь для того, чтобы их нарушать, было бы славно устроить так, чтобы слова обрели былое значение и мощь.
* Каждое поколение хочет быть последним. Каждое поколение ненавидит новое направление в музыке, которую не понимает. Нас бесит и злит, когда наша культура сдаёт позиции, уступая место чему-то другому. Нас бесит и злит, когда наша любимая музыка играет в лифтах. Когда баллада нашей революции превращается в музыкальную заставку для телерекламы. Когда мы вдруг понимаем, что наш стиль одежды и наши прически уже стали ретро…
* Хорошая книжка.
Паланик, конечно, своеобразный писатель. Ни в коем случае не умаляю достоинств, но не могу не подчеркнуть странность - в стиле, сюжете, характерах, развязках. А ещё эта его тёмность… Мне кажется, настоящий живой Паланик, Паланик-не-писатель, а просто человек - из тёмных. Но из тёмных надеющихся - на что-то тоже обречённое, но светлое, пусть даже и не для себя.
«Колыбельная» (в оригинале «Lullaby», и согласна с переводчиком, а не с редактором - произведению гораздо больше подошло бы название «Баюльная песня») темнющая до отчаяния новелла 2002 года, которую у нас назвали романом. Здесь много смертей, боли, бриллиантов и мракобесных поверий. Впрочем, почему мракобесных?.. Ещё есть про строчки, которые убивают. Про мысли, которые регулируют численность живущих. Про силу сказанного, даже всего лишь подуманного слова. Про власть. И про чудо.
Цитатно.
* Внизу кто-то поёт. То есть даже не поёт, а выкрикивает слова песни. Все эти люди, которым необходимо, чтобы у них постоянно орал телевизор. Или радио, или проигрыватель. Все эти люди, которых пугает тишина… Звуко-голики. Тишина-фобы.
* Звук сотрясает стены, проходит вибрацией по столу… Они отвлекают внимание. Они боятся сосредоточиться. Джордж Оруэлл ошибался. Большой Брат не следит за тобой. Большой Брат поёт и пляшет. Достаёт белых кроликов из волшебной шляпы. Всё время, пока ты не спишь, Большой Брат развлекает тебя, отвлекая внимание. Он делает всё, чтобы не дать тебе время задуматься. Он делает всё, чтобы тебя занять. Он делает всё, чтобы твоё воображение чахло и отмирало. Пока окончательно не отомрёт. Превратится в бесполезный придаток типа аппендикса. Большой Брат следит, чтобы ты не отвлекался на что-то серьёзное.
* В Древней Греции люди считали, что мысли - это приказы свыше. Если в голову древнего грека приходила какая-то мысль, он был уверен, что её ниспослали боги. Какой-то конкретный бог или богиня. Аполлон говорил человеку, что нужно быть храбрым. Афина - что нужно влюбиться. Теперь люди слышат рекламу картофельных чипсов со сметаной и бросаются их покупать; но это теперь называется свободой выбора. Древние греки по крайней мере не лгали себе.
* В мире, где клятвы не стоят вообще ничего. Где обязательства - пустой звук. Где обещания даются лишь для того, чтобы их нарушать, было бы славно устроить так, чтобы слова обрели былое значение и мощь.
* Каждое поколение хочет быть последним. Каждое поколение ненавидит новое направление в музыке, которую не понимает. Нас бесит и злит, когда наша культура сдаёт позиции, уступая место чему-то другому. Нас бесит и злит, когда наша любимая музыка играет в лифтах. Когда баллада нашей революции превращается в музыкальную заставку для телерекламы. Когда мы вдруг понимаем, что наш стиль одежды и наши прически уже стали ретро…
* Хорошая книжка.
Хиросима. Джон Херси. Перевод М. Казиника и Н. Смирнова. Издательство «Индивидуум», 2020.
Мы, люди, странные существа. Сначала изобретаем что-то, потом, приблизительно просчитав последствия, решаемся протестировать созданное, тестируем, ужасаемся содеянному, пытаемся скрыть, замолчать, запретить, ограничить… И в это же время проявляем чудеса человеколюбия, взаимопомощи, альтруизма и… равнодушия. Иногда - от бессилия, когда-то - от усталости, а иной раз и просто потому, что мы, люди, странные существа. Об этом книга.
У Джона Херси - богатая биография, несколько иностранных языков, жажда жизни и впечатлений и довольно сухой журналистский язык, что в его случае неплохо; было б хуже, если б он описывал, как с человека, пострадавшего от атомного взрыва, слезает кожа, используя красочные многоэтажные эпитеты и сравнения. А Херси пишет об этом сдержанно, спокойно, чуть обреченно и, по моему мнению, очень по-японски, словно жизнь - это твой недолгий и спокойно-смиренный путь к достойному финалу.
В книжке - документальное описание шести жизней после бомбардировки Хиросимы. Шесть непохожих людей, их выживание, рефлексия и судьба-после-бомбы. И теперь я очень хочу почитать что-нибудь мемуарное от президента Трумена того же периода. Цитатно.
* … господин Танимото обнаружил на песчаной отмели около 20 мужчин и женщин. Он причалил к берегу и стал уговаривать их плыть с ним, но люди не двигались. Господин Танимото понял, что у них нет сил подняться… сумел поднять в лодку нескольких… Грудь и спины у них были липкими, и он с тревогой вспомнил, как выглядели огромные ожоги, которые он уже видел днём… На другом берегу он выгружал скользкие живые тела у высокой песчаной косы и нёс их вверх по склону, подальше от прилива. Про себя он постоянно повторял: «Это живые люди».
* Отец Кляйнзорге наполнил чайник и бутылку в третий раз и вернулся на берег реки. Там, среди мёртвых и умирающих, он увидел молодую женщину с иголкой и ниткой - она чинила своё слегка порванное кимоно. Отец Кляйнзорге добродушно пошутил: «О, да вы настоящая модница!». Она рассмеялась…
* Удивительно, но многие жители Хиросимы относились более или менее равнодушно к этической стороне использования бомбы… [госпожа Накамура] говорила: «Была война, нам следовало этого ожидать». И потом добавляла: «Сиката га най». Это выражение японцы употребляют так же часто - да и по смыслу оно довольно близко, - как русские говорят «ничего»: «Ничего не поделаешь. Бывает. Очень жаль». [And then she would add, “Shikata ga nai,” a Japanese expression as common as, and corresponding to, the Russian word “nichevo”: “It can’t be helped. Oh, well. Too bad.”]
* [На телевизионном шоу, которое снималось в Лос-Анджелесе в 1955 году] а потом произошло нечто шокирующее. Вошёл высокий, тучный американец, которого Эдвардс представил как капитана Роберта Льюиса, второго пилота бомбардировщика «Энола Гэй», выполнявшего миссию в Хиросиме… В какой-то момент Льюис замолчал, закрыл глаза и потёр лоб, и 40 миллионов зрителей по всей стране, должно быть, подумали, что он плачет. Но он не плакал. Он был пьян…
[Ведущий шоу] Эдвардс: Записали ли вы тогда что-нибудь в свой [бортовой] журнал?
Льюис: Я записал «Боже мой, что мы наделали?».
* Фраза, начертанная на мемориальном кенотафе, - «Покойтесь с миром, ибо ошибка не повторится» - воплощает страстную надежду человечества… Когда иностранцы приезжают в Хиросиму, часто можно услышать, как они говорят: «Политики всего мира должны приехать в Хиросиму и размышлять о политических проблемах мира, стоя на коленях перед этим кенотафом».
* * *
Хорошая книжка.
Мы, люди, странные существа. Сначала изобретаем что-то, потом, приблизительно просчитав последствия, решаемся протестировать созданное, тестируем, ужасаемся содеянному, пытаемся скрыть, замолчать, запретить, ограничить… И в это же время проявляем чудеса человеколюбия, взаимопомощи, альтруизма и… равнодушия. Иногда - от бессилия, когда-то - от усталости, а иной раз и просто потому, что мы, люди, странные существа. Об этом книга.
У Джона Херси - богатая биография, несколько иностранных языков, жажда жизни и впечатлений и довольно сухой журналистский язык, что в его случае неплохо; было б хуже, если б он описывал, как с человека, пострадавшего от атомного взрыва, слезает кожа, используя красочные многоэтажные эпитеты и сравнения. А Херси пишет об этом сдержанно, спокойно, чуть обреченно и, по моему мнению, очень по-японски, словно жизнь - это твой недолгий и спокойно-смиренный путь к достойному финалу.
В книжке - документальное описание шести жизней после бомбардировки Хиросимы. Шесть непохожих людей, их выживание, рефлексия и судьба-после-бомбы. И теперь я очень хочу почитать что-нибудь мемуарное от президента Трумена того же периода. Цитатно.
* … господин Танимото обнаружил на песчаной отмели около 20 мужчин и женщин. Он причалил к берегу и стал уговаривать их плыть с ним, но люди не двигались. Господин Танимото понял, что у них нет сил подняться… сумел поднять в лодку нескольких… Грудь и спины у них были липкими, и он с тревогой вспомнил, как выглядели огромные ожоги, которые он уже видел днём… На другом берегу он выгружал скользкие живые тела у высокой песчаной косы и нёс их вверх по склону, подальше от прилива. Про себя он постоянно повторял: «Это живые люди».
* Отец Кляйнзорге наполнил чайник и бутылку в третий раз и вернулся на берег реки. Там, среди мёртвых и умирающих, он увидел молодую женщину с иголкой и ниткой - она чинила своё слегка порванное кимоно. Отец Кляйнзорге добродушно пошутил: «О, да вы настоящая модница!». Она рассмеялась…
* Удивительно, но многие жители Хиросимы относились более или менее равнодушно к этической стороне использования бомбы… [госпожа Накамура] говорила: «Была война, нам следовало этого ожидать». И потом добавляла: «Сиката га най». Это выражение японцы употребляют так же часто - да и по смыслу оно довольно близко, - как русские говорят «ничего»: «Ничего не поделаешь. Бывает. Очень жаль». [And then she would add, “Shikata ga nai,” a Japanese expression as common as, and corresponding to, the Russian word “nichevo”: “It can’t be helped. Oh, well. Too bad.”]
* [На телевизионном шоу, которое снималось в Лос-Анджелесе в 1955 году] а потом произошло нечто шокирующее. Вошёл высокий, тучный американец, которого Эдвардс представил как капитана Роберта Льюиса, второго пилота бомбардировщика «Энола Гэй», выполнявшего миссию в Хиросиме… В какой-то момент Льюис замолчал, закрыл глаза и потёр лоб, и 40 миллионов зрителей по всей стране, должно быть, подумали, что он плачет. Но он не плакал. Он был пьян…
[Ведущий шоу] Эдвардс: Записали ли вы тогда что-нибудь в свой [бортовой] журнал?
Льюис: Я записал «Боже мой, что мы наделали?».
* Фраза, начертанная на мемориальном кенотафе, - «Покойтесь с миром, ибо ошибка не повторится» - воплощает страстную надежду человечества… Когда иностранцы приезжают в Хиросиму, часто можно услышать, как они говорят: «Политики всего мира должны приехать в Хиросиму и размышлять о политических проблемах мира, стоя на коленях перед этим кенотафом».
* * *
Хорошая книжка.
О Сибири и Камчатке. Бенедикт Дыбовский. Перевод А. Бортновского. Издательство «О-Краткое», 2021.
Всегда было интересно, что представляло из себя путешествие из Москвы во Владивосток до сквозного железнодорожного сообщения. Конечно, я знала про станции, почтовых лошадей, прогонные и прочее, но чтоб от начала и до конца, с описанием тревог и опасностей, с дневниковыми подробностями…
С точки зрения подробностей Дыбовскому нет равных. Стоимость десятка яиц или килограмма пельменей в Томске, аренда комнаты с кухней в Иркутске, найм четверки лошадей на станции Поперечной и покупка подержанного винчестера во Владивостоке в 1878-1879 годах, да всё в деталях, с описанием участников и процесса - это ли не находка?
При этом Бенедикт Тадеуш не сдерживает себя в оценках рядом мелькающих граждан, жестко описывает окружающую, донельзя разложенную действительность, клеймит повальное пьянство и картёжничество и нисколько не скрывает собственный отъявленный национализм.
Честно говоря, критически-пессимистичная личность Дыбовского совсем не расположила меня к себе. Но как хроникёр и летописец он идеален, потому невероятно интересно читать его описание жизни в России полтора столетия назад. Тем более - Дальний Восток!
Цитатно.
* Нашей же обязанностью является смелое высказывание мысли, признанной нами правильной и справедливой, мы должны её популяризовать и распространять. Каждый, кто считает свои убеждения правильными, должен найти в себе смелость высказывать их громко, мужественно, открыто. Мы долго рассуждали на эту тему, причём проявилась нетерпимость, ужасная черта нашего общества…
* [В Москве] После второго чаепития я лёг спать и приказал слуге разбудить меня в три часа. Ровно на полчетвёртого я был договорён в «Славянском базаре». Это роскошное заведение в духе русских шовинистов, с официантами, наряженными в комедийные псевдонациональные костюмы, устроенное на широкую ногу, что отвечает широкой натуре русских расточителей, богатеющих чужим трудом на высоких постах и в правительственных советах, а также за счёт вымогательств и взяточничества на окраинах.
* На станции, оказавшейся немного порядочнее Мергенской, мы застали военного врача, ехавшего из Сретенска, и приказчика купца Голдобина - оба они направлялись в Нерчинск. Врач, слегка подвыпивший, а значит, как каждый русский навеселе, и разговорчивый, а часто даже либерал, рассказывал нам о голоде, о плохой администрации, о беспорядке и закончил всё мыслью, что такие вещи могут происходить только у нас. - в России. «А кто же в этом виноват?» - спросил я его. «Правительство», - последовал ответ.
* 18 мая… мы пошли по Амуру… Заиндевелые деревья, покрытые снегом, давали хорошую иллюстрацию местного климата: заморозки случались здесь уже в августе, при этом часто ещё в начале месяца, такие же заморозки и снег бывали во второй половине мая. А между этими границами - «всё лето, всё лето», как нам объясняла одна сибирячка, описывая климат Сибири. Она говорила: «Одиннадцать месяцев зимы, а там уж всё лето, всё лето».
* [Во Владивостоке] Мы зашли на чай к Юлию Эдуардовичу Риго, у которого обсуждали следующий варварский обычай: я видел сегодня, как японских проституток из домов разврата гнали по улице на осмотр в больницу, находившуюся за городом. Какое ужасное издевательство над женственностью, какое оскорбление чувств приличия и стыда! Василевский изобразил эти грязные картины в самых мрачных тонах, рассказывая о вымогательствах со стороны полиции, врачей; о варварских развратниках - гражданских и военных. Эта картина социальной нищеты была тем более страшной, что всё происходило публично, об этом все знали, но молчали.
* * *
Отличная, пусть и не во всём приятная книжка. А уж сколько в ней знакомых дальневосточных колонизаторов, которые отцы-основатели - не пересчитать!
Всегда было интересно, что представляло из себя путешествие из Москвы во Владивосток до сквозного железнодорожного сообщения. Конечно, я знала про станции, почтовых лошадей, прогонные и прочее, но чтоб от начала и до конца, с описанием тревог и опасностей, с дневниковыми подробностями…
С точки зрения подробностей Дыбовскому нет равных. Стоимость десятка яиц или килограмма пельменей в Томске, аренда комнаты с кухней в Иркутске, найм четверки лошадей на станции Поперечной и покупка подержанного винчестера во Владивостоке в 1878-1879 годах, да всё в деталях, с описанием участников и процесса - это ли не находка?
При этом Бенедикт Тадеуш не сдерживает себя в оценках рядом мелькающих граждан, жестко описывает окружающую, донельзя разложенную действительность, клеймит повальное пьянство и картёжничество и нисколько не скрывает собственный отъявленный национализм.
Честно говоря, критически-пессимистичная личность Дыбовского совсем не расположила меня к себе. Но как хроникёр и летописец он идеален, потому невероятно интересно читать его описание жизни в России полтора столетия назад. Тем более - Дальний Восток!
Цитатно.
* Нашей же обязанностью является смелое высказывание мысли, признанной нами правильной и справедливой, мы должны её популяризовать и распространять. Каждый, кто считает свои убеждения правильными, должен найти в себе смелость высказывать их громко, мужественно, открыто. Мы долго рассуждали на эту тему, причём проявилась нетерпимость, ужасная черта нашего общества…
* [В Москве] После второго чаепития я лёг спать и приказал слуге разбудить меня в три часа. Ровно на полчетвёртого я был договорён в «Славянском базаре». Это роскошное заведение в духе русских шовинистов, с официантами, наряженными в комедийные псевдонациональные костюмы, устроенное на широкую ногу, что отвечает широкой натуре русских расточителей, богатеющих чужим трудом на высоких постах и в правительственных советах, а также за счёт вымогательств и взяточничества на окраинах.
* На станции, оказавшейся немного порядочнее Мергенской, мы застали военного врача, ехавшего из Сретенска, и приказчика купца Голдобина - оба они направлялись в Нерчинск. Врач, слегка подвыпивший, а значит, как каждый русский навеселе, и разговорчивый, а часто даже либерал, рассказывал нам о голоде, о плохой администрации, о беспорядке и закончил всё мыслью, что такие вещи могут происходить только у нас. - в России. «А кто же в этом виноват?» - спросил я его. «Правительство», - последовал ответ.
* 18 мая… мы пошли по Амуру… Заиндевелые деревья, покрытые снегом, давали хорошую иллюстрацию местного климата: заморозки случались здесь уже в августе, при этом часто ещё в начале месяца, такие же заморозки и снег бывали во второй половине мая. А между этими границами - «всё лето, всё лето», как нам объясняла одна сибирячка, описывая климат Сибири. Она говорила: «Одиннадцать месяцев зимы, а там уж всё лето, всё лето».
* [Во Владивостоке] Мы зашли на чай к Юлию Эдуардовичу Риго, у которого обсуждали следующий варварский обычай: я видел сегодня, как японских проституток из домов разврата гнали по улице на осмотр в больницу, находившуюся за городом. Какое ужасное издевательство над женственностью, какое оскорбление чувств приличия и стыда! Василевский изобразил эти грязные картины в самых мрачных тонах, рассказывая о вымогательствах со стороны полиции, врачей; о варварских развратниках - гражданских и военных. Эта картина социальной нищеты была тем более страшной, что всё происходило публично, об этом все знали, но молчали.
* * *
Отличная, пусть и не во всём приятная книжка. А уж сколько в ней знакомых дальневосточных колонизаторов, которые отцы-основатели - не пересчитать!
Хуанита Длинная. Хуан Валера. Перевод И. Лейтнер. Издательство художественной литературы, 1961 год.
Хуанвалеровские «Иллюзии доктора Фаустино» (см. ранее) сподвигли меня поискать остальные произведения автора, переведённые на русский. Тогда и нашлась эта маленькая книжечка со странным названием. Почему Хуанита - длинная?
Автор не особо раскрывает тайну прозвища, но сполна выдаёт биографию юной испанки Хуаниты, которая своенравна, горда, заносчива и к тому же умна и является незаконнорождённой дочерью Хуаны, которая тоже Длинная и тоже непонятно, почему. А книжка посвящена любви, которая вопреки всему рождается в сердце Хуаниты, потому что… ну, автор не стал заморачиваться и причины этой любви списал на банальную изменчивость женской натуры, которая сама не знает, чего хочет. Простим ему.
Книжечка в итоге получилась очень хуанвалеровская. Здесь опять цинизм, ирония и склонность к нравоучениям, но при этом во время чтения улыбаешься. Валера - удивительно тонкий, деликатный юморист, с горечью и состраданием. Это редкость.
Цитатно.
* Аристократическая щепетильность была так сильно развита у доньи Инес, что она даже в характере своего отца порицала некоторую долю вульгарности, с которой ей волей-неволей приходилось мириться; покорная заповедям божьим, дочь неизменно оказывала отцу должное уважение, предпочитая, однако, уважать его издали, на расстоянии, дабы не терпеть огорчений.
* Тут падре перешёл к социализму, всячески порицая его и стремясь доказать, что подобные утопические учения представляют не что иное, как болезненный бред. На земле, по его словам, всегда будут богатые и бедные… как теперь, так и в отдаленном будущем, сохранятся на земле сословные различия, и такое положение вполне справедливо и незыблемо, ибо даже на небесах существует иерархия.
* Для совершения чудес при содействии этой силы [аптекарю] дону Поликарпо не приходилось обращаться к волшебной палочке: на мизинце правой руки он отрастил весьма длинный, крепкий и острый ноготь…Ходили слухи, что аптекарь с помощью чудесного ногтя, будто бы излучающего магнетические флюиды, гипнотизирует, усыпляет и подчиняете своей воле… Не берусь утверждать, были или не были преувеличены эти слухи, но в сущности аптекарь, возбуждавший ненависть да , чему возможно способствовала его на редкость неказистая внешность, был человеком занимательным.
* Донья Инес бралась внести за Хуаниту вклад в монастырь [чтобы Хуаниту взяли в монахини]. Но она всё ещё колебалась, в какой монастырь следует поступить молодой девушке. После продолжительных колебаний она остановилась на Эсихе, ибо состояла в переписке с настоятельницей тамошнего монастыря по поводу прославленного яичного бисквита…
* Ни один человек недостоин изображать бога… Вот почему таинство искупления греховного мира изображается при помощи свящённых статуй; их безмолвное торжественное появление на носилках сопровождается необходимыми пояснениями проповедника с кафедры… Человеческие существа лишь говорят за них; сверхчеловеческие существа хранят молчание, только время от времени раздаётся пение ангелов.
* * *
Хорошая книжка.
Хуанвалеровские «Иллюзии доктора Фаустино» (см. ранее) сподвигли меня поискать остальные произведения автора, переведённые на русский. Тогда и нашлась эта маленькая книжечка со странным названием. Почему Хуанита - длинная?
Автор не особо раскрывает тайну прозвища, но сполна выдаёт биографию юной испанки Хуаниты, которая своенравна, горда, заносчива и к тому же умна и является незаконнорождённой дочерью Хуаны, которая тоже Длинная и тоже непонятно, почему. А книжка посвящена любви, которая вопреки всему рождается в сердце Хуаниты, потому что… ну, автор не стал заморачиваться и причины этой любви списал на банальную изменчивость женской натуры, которая сама не знает, чего хочет. Простим ему.
Книжечка в итоге получилась очень хуанвалеровская. Здесь опять цинизм, ирония и склонность к нравоучениям, но при этом во время чтения улыбаешься. Валера - удивительно тонкий, деликатный юморист, с горечью и состраданием. Это редкость.
Цитатно.
* Аристократическая щепетильность была так сильно развита у доньи Инес, что она даже в характере своего отца порицала некоторую долю вульгарности, с которой ей волей-неволей приходилось мириться; покорная заповедям божьим, дочь неизменно оказывала отцу должное уважение, предпочитая, однако, уважать его издали, на расстоянии, дабы не терпеть огорчений.
* Тут падре перешёл к социализму, всячески порицая его и стремясь доказать, что подобные утопические учения представляют не что иное, как болезненный бред. На земле, по его словам, всегда будут богатые и бедные… как теперь, так и в отдаленном будущем, сохранятся на земле сословные различия, и такое положение вполне справедливо и незыблемо, ибо даже на небесах существует иерархия.
* Для совершения чудес при содействии этой силы [аптекарю] дону Поликарпо не приходилось обращаться к волшебной палочке: на мизинце правой руки он отрастил весьма длинный, крепкий и острый ноготь…Ходили слухи, что аптекарь с помощью чудесного ногтя, будто бы излучающего магнетические флюиды, гипнотизирует, усыпляет и подчиняете своей воле… Не берусь утверждать, были или не были преувеличены эти слухи, но в сущности аптекарь, возбуждавший ненависть да , чему возможно способствовала его на редкость неказистая внешность, был человеком занимательным.
* Донья Инес бралась внести за Хуаниту вклад в монастырь [чтобы Хуаниту взяли в монахини]. Но она всё ещё колебалась, в какой монастырь следует поступить молодой девушке. После продолжительных колебаний она остановилась на Эсихе, ибо состояла в переписке с настоятельницей тамошнего монастыря по поводу прославленного яичного бисквита…
* Ни один человек недостоин изображать бога… Вот почему таинство искупления греховного мира изображается при помощи свящённых статуй; их безмолвное торжественное появление на носилках сопровождается необходимыми пояснениями проповедника с кафедры… Человеческие существа лишь говорят за них; сверхчеловеческие существа хранят молчание, только время от времени раздаётся пение ангелов.
* * *
Хорошая книжка.
Нумансия. Мигель де Сервантес. Перевод Вл. Пяста. Издательство «Искусство», 1940.
Что вы знаете о Нумансии - городе с не меркнущей в веках боевой славой, истинном испанце, гордом и неукротимом, который предпочтёт смерть потере свободы? Вот и я… А Сервантес не только знал, но и написал об этом кельтиберийском городе-крепосте трагедию в стихах! Впрочем, да, он же испанец, но многие ли из нас могут описать, например, битву при Албазине, хотя бы в прозе?
Пьесу - а это пьеса - называют одной из самых жестоких в мировой драматургии. Не знаю, как её ставили и ставят на сцене, но количество смертей в этом небольшом, в общем-то, произведении поражает. И в сердце закрадывается ужас от осознания суровости нравов в период жёсткого противостояния великого Рима и своенравной, ещё такой «лоскутной», но обреченно храброй Испании (154-134 годы д.н.э.).
Сервантеса критиковали за эту пьесу, мол, характеры соотечественников выписал грозно, но плоско, в истории чуть спутался, персонажей смешал и скрестил, однако если вам надо (а я уверена, что надо) открыть для себя иного Сервантеса, то эта книжка всё сделает правильно. А я пошла читать чего-нибудь археологическое про Нумансию.
Цитатно. В стихах и в современной тиражу орфографии.
* Солдата, что тебя не чтил бы, в войске
Во всём, сеньор, нельзя найти такого.
Промчалась слава дел твоих геройских
На крайний юг от полюса седого.
Итти на бой нас выучил по-свойски
Наш вождь - при звуках рога боевого.
Героев древних, - как их мир ни славит, -
Рать Сципиона за собой оставит.
* Простак, мой друг, простак, наверно:
Ведь разуму несоразмерно -
Чего он ищет, где и как!
* [маленький нумансийский мальчик] Сын:
Что плачешь, мать? Куда ж итти мы будем?
Я с ног валюсь… Повремени же малость.
Ужель сейчас еды мы не добудем?
От голода я чувствую усталость.
Мать:
Пойди ко мне на ручки. Будешь слушать?
Тебе я - хочешь? - смерти дам покушать.
* [нумансиец в адрес римлян]
Победа в тех боях у вас обычна,
Где вы, слукавив, перевес имели.
Сражаться вам на равных непривычно,
От встреч таких вы ускользать умели.
О, зайцы в львиных шкурах! как вы зычно
Свои победы жалкие воспели!
Но - жив Юпитер - дни не за горами! -
Вас вижу я Нумансии рабами.
* Сципион со своими уходит; тогда суматоха начинается в городе. Показывается Марандро, весь истекающий кровью; в левой руке у него белая корзинка, в которой лежит несколько окровавленных сухарей…
* … Как гордо умер Теоген могучий.
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет…»
* * *
Хорошая и необычная книжка.
P. S.: кстати, книжка свежайшая - она вышла через два года после завершения перевода. И тираж у неё был всего лишь три тысячи ))
Что вы знаете о Нумансии - городе с не меркнущей в веках боевой славой, истинном испанце, гордом и неукротимом, который предпочтёт смерть потере свободы? Вот и я… А Сервантес не только знал, но и написал об этом кельтиберийском городе-крепосте трагедию в стихах! Впрочем, да, он же испанец, но многие ли из нас могут описать, например, битву при Албазине, хотя бы в прозе?
Пьесу - а это пьеса - называют одной из самых жестоких в мировой драматургии. Не знаю, как её ставили и ставят на сцене, но количество смертей в этом небольшом, в общем-то, произведении поражает. И в сердце закрадывается ужас от осознания суровости нравов в период жёсткого противостояния великого Рима и своенравной, ещё такой «лоскутной», но обреченно храброй Испании (154-134 годы д.н.э.).
Сервантеса критиковали за эту пьесу, мол, характеры соотечественников выписал грозно, но плоско, в истории чуть спутался, персонажей смешал и скрестил, однако если вам надо (а я уверена, что надо) открыть для себя иного Сервантеса, то эта книжка всё сделает правильно. А я пошла читать чего-нибудь археологическое про Нумансию.
Цитатно. В стихах и в современной тиражу орфографии.
* Солдата, что тебя не чтил бы, в войске
Во всём, сеньор, нельзя найти такого.
Промчалась слава дел твоих геройских
На крайний юг от полюса седого.
Итти на бой нас выучил по-свойски
Наш вождь - при звуках рога боевого.
Героев древних, - как их мир ни славит, -
Рать Сципиона за собой оставит.
* Простак, мой друг, простак, наверно:
Ведь разуму несоразмерно -
Чего он ищет, где и как!
* [маленький нумансийский мальчик] Сын:
Что плачешь, мать? Куда ж итти мы будем?
Я с ног валюсь… Повремени же малость.
Ужель сейчас еды мы не добудем?
От голода я чувствую усталость.
Мать:
Пойди ко мне на ручки. Будешь слушать?
Тебе я - хочешь? - смерти дам покушать.
* [нумансиец в адрес римлян]
Победа в тех боях у вас обычна,
Где вы, слукавив, перевес имели.
Сражаться вам на равных непривычно,
От встреч таких вы ускользать умели.
О, зайцы в львиных шкурах! как вы зычно
Свои победы жалкие воспели!
Но - жив Юпитер - дни не за горами! -
Вас вижу я Нумансии рабами.
* Сципион со своими уходит; тогда суматоха начинается в городе. Показывается Марандро, весь истекающий кровью; в левой руке у него белая корзинка, в которой лежит несколько окровавленных сухарей…
* … Как гордо умер Теоген могучий.
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет…»
* * *
Хорошая и необычная книжка.
P. S.: кстати, книжка свежайшая - она вышла через два года после завершения перевода. И тираж у неё был всего лишь три тысячи ))