О Сибири и Камчатке. Бенедикт Дыбовский. Перевод А. Бортновского. Издательство «О-Краткое», 2021.
Всегда было интересно, что представляло из себя путешествие из Москвы во Владивосток до сквозного железнодорожного сообщения. Конечно, я знала про станции, почтовых лошадей, прогонные и прочее, но чтоб от начала и до конца, с описанием тревог и опасностей, с дневниковыми подробностями…
С точки зрения подробностей Дыбовскому нет равных. Стоимость десятка яиц или килограмма пельменей в Томске, аренда комнаты с кухней в Иркутске, найм четверки лошадей на станции Поперечной и покупка подержанного винчестера во Владивостоке в 1878-1879 годах, да всё в деталях, с описанием участников и процесса - это ли не находка?
При этом Бенедикт Тадеуш не сдерживает себя в оценках рядом мелькающих граждан, жестко описывает окружающую, донельзя разложенную действительность, клеймит повальное пьянство и картёжничество и нисколько не скрывает собственный отъявленный национализм.
Честно говоря, критически-пессимистичная личность Дыбовского совсем не расположила меня к себе. Но как хроникёр и летописец он идеален, потому невероятно интересно читать его описание жизни в России полтора столетия назад. Тем более - Дальний Восток!
Цитатно.
* Нашей же обязанностью является смелое высказывание мысли, признанной нами правильной и справедливой, мы должны её популяризовать и распространять. Каждый, кто считает свои убеждения правильными, должен найти в себе смелость высказывать их громко, мужественно, открыто. Мы долго рассуждали на эту тему, причём проявилась нетерпимость, ужасная черта нашего общества…
* [В Москве] После второго чаепития я лёг спать и приказал слуге разбудить меня в три часа. Ровно на полчетвёртого я был договорён в «Славянском базаре». Это роскошное заведение в духе русских шовинистов, с официантами, наряженными в комедийные псевдонациональные костюмы, устроенное на широкую ногу, что отвечает широкой натуре русских расточителей, богатеющих чужим трудом на высоких постах и в правительственных советах, а также за счёт вымогательств и взяточничества на окраинах.
* На станции, оказавшейся немного порядочнее Мергенской, мы застали военного врача, ехавшего из Сретенска, и приказчика купца Голдобина - оба они направлялись в Нерчинск. Врач, слегка подвыпивший, а значит, как каждый русский навеселе, и разговорчивый, а часто даже либерал, рассказывал нам о голоде, о плохой администрации, о беспорядке и закончил всё мыслью, что такие вещи могут происходить только у нас. - в России. «А кто же в этом виноват?» - спросил я его. «Правительство», - последовал ответ.
* 18 мая… мы пошли по Амуру… Заиндевелые деревья, покрытые снегом, давали хорошую иллюстрацию местного климата: заморозки случались здесь уже в августе, при этом часто ещё в начале месяца, такие же заморозки и снег бывали во второй половине мая. А между этими границами - «всё лето, всё лето», как нам объясняла одна сибирячка, описывая климат Сибири. Она говорила: «Одиннадцать месяцев зимы, а там уж всё лето, всё лето».
* [Во Владивостоке] Мы зашли на чай к Юлию Эдуардовичу Риго, у которого обсуждали следующий варварский обычай: я видел сегодня, как японских проституток из домов разврата гнали по улице на осмотр в больницу, находившуюся за городом. Какое ужасное издевательство над женственностью, какое оскорбление чувств приличия и стыда! Василевский изобразил эти грязные картины в самых мрачных тонах, рассказывая о вымогательствах со стороны полиции, врачей; о варварских развратниках - гражданских и военных. Эта картина социальной нищеты была тем более страшной, что всё происходило публично, об этом все знали, но молчали.
* * *
Отличная, пусть и не во всём приятная книжка. А уж сколько в ней знакомых дальневосточных колонизаторов, которые отцы-основатели - не пересчитать!
Всегда было интересно, что представляло из себя путешествие из Москвы во Владивосток до сквозного железнодорожного сообщения. Конечно, я знала про станции, почтовых лошадей, прогонные и прочее, но чтоб от начала и до конца, с описанием тревог и опасностей, с дневниковыми подробностями…
С точки зрения подробностей Дыбовскому нет равных. Стоимость десятка яиц или килограмма пельменей в Томске, аренда комнаты с кухней в Иркутске, найм четверки лошадей на станции Поперечной и покупка подержанного винчестера во Владивостоке в 1878-1879 годах, да всё в деталях, с описанием участников и процесса - это ли не находка?
При этом Бенедикт Тадеуш не сдерживает себя в оценках рядом мелькающих граждан, жестко описывает окружающую, донельзя разложенную действительность, клеймит повальное пьянство и картёжничество и нисколько не скрывает собственный отъявленный национализм.
Честно говоря, критически-пессимистичная личность Дыбовского совсем не расположила меня к себе. Но как хроникёр и летописец он идеален, потому невероятно интересно читать его описание жизни в России полтора столетия назад. Тем более - Дальний Восток!
Цитатно.
* Нашей же обязанностью является смелое высказывание мысли, признанной нами правильной и справедливой, мы должны её популяризовать и распространять. Каждый, кто считает свои убеждения правильными, должен найти в себе смелость высказывать их громко, мужественно, открыто. Мы долго рассуждали на эту тему, причём проявилась нетерпимость, ужасная черта нашего общества…
* [В Москве] После второго чаепития я лёг спать и приказал слуге разбудить меня в три часа. Ровно на полчетвёртого я был договорён в «Славянском базаре». Это роскошное заведение в духе русских шовинистов, с официантами, наряженными в комедийные псевдонациональные костюмы, устроенное на широкую ногу, что отвечает широкой натуре русских расточителей, богатеющих чужим трудом на высоких постах и в правительственных советах, а также за счёт вымогательств и взяточничества на окраинах.
* На станции, оказавшейся немного порядочнее Мергенской, мы застали военного врача, ехавшего из Сретенска, и приказчика купца Голдобина - оба они направлялись в Нерчинск. Врач, слегка подвыпивший, а значит, как каждый русский навеселе, и разговорчивый, а часто даже либерал, рассказывал нам о голоде, о плохой администрации, о беспорядке и закончил всё мыслью, что такие вещи могут происходить только у нас. - в России. «А кто же в этом виноват?» - спросил я его. «Правительство», - последовал ответ.
* 18 мая… мы пошли по Амуру… Заиндевелые деревья, покрытые снегом, давали хорошую иллюстрацию местного климата: заморозки случались здесь уже в августе, при этом часто ещё в начале месяца, такие же заморозки и снег бывали во второй половине мая. А между этими границами - «всё лето, всё лето», как нам объясняла одна сибирячка, описывая климат Сибири. Она говорила: «Одиннадцать месяцев зимы, а там уж всё лето, всё лето».
* [Во Владивостоке] Мы зашли на чай к Юлию Эдуардовичу Риго, у которого обсуждали следующий варварский обычай: я видел сегодня, как японских проституток из домов разврата гнали по улице на осмотр в больницу, находившуюся за городом. Какое ужасное издевательство над женственностью, какое оскорбление чувств приличия и стыда! Василевский изобразил эти грязные картины в самых мрачных тонах, рассказывая о вымогательствах со стороны полиции, врачей; о варварских развратниках - гражданских и военных. Эта картина социальной нищеты была тем более страшной, что всё происходило публично, об этом все знали, но молчали.
* * *
Отличная, пусть и не во всём приятная книжка. А уж сколько в ней знакомых дальневосточных колонизаторов, которые отцы-основатели - не пересчитать!
Хуанита Длинная. Хуан Валера. Перевод И. Лейтнер. Издательство художественной литературы, 1961 год.
Хуанвалеровские «Иллюзии доктора Фаустино» (см. ранее) сподвигли меня поискать остальные произведения автора, переведённые на русский. Тогда и нашлась эта маленькая книжечка со странным названием. Почему Хуанита - длинная?
Автор не особо раскрывает тайну прозвища, но сполна выдаёт биографию юной испанки Хуаниты, которая своенравна, горда, заносчива и к тому же умна и является незаконнорождённой дочерью Хуаны, которая тоже Длинная и тоже непонятно, почему. А книжка посвящена любви, которая вопреки всему рождается в сердце Хуаниты, потому что… ну, автор не стал заморачиваться и причины этой любви списал на банальную изменчивость женской натуры, которая сама не знает, чего хочет. Простим ему.
Книжечка в итоге получилась очень хуанвалеровская. Здесь опять цинизм, ирония и склонность к нравоучениям, но при этом во время чтения улыбаешься. Валера - удивительно тонкий, деликатный юморист, с горечью и состраданием. Это редкость.
Цитатно.
* Аристократическая щепетильность была так сильно развита у доньи Инес, что она даже в характере своего отца порицала некоторую долю вульгарности, с которой ей волей-неволей приходилось мириться; покорная заповедям божьим, дочь неизменно оказывала отцу должное уважение, предпочитая, однако, уважать его издали, на расстоянии, дабы не терпеть огорчений.
* Тут падре перешёл к социализму, всячески порицая его и стремясь доказать, что подобные утопические учения представляют не что иное, как болезненный бред. На земле, по его словам, всегда будут богатые и бедные… как теперь, так и в отдаленном будущем, сохранятся на земле сословные различия, и такое положение вполне справедливо и незыблемо, ибо даже на небесах существует иерархия.
* Для совершения чудес при содействии этой силы [аптекарю] дону Поликарпо не приходилось обращаться к волшебной палочке: на мизинце правой руки он отрастил весьма длинный, крепкий и острый ноготь…Ходили слухи, что аптекарь с помощью чудесного ногтя, будто бы излучающего магнетические флюиды, гипнотизирует, усыпляет и подчиняете своей воле… Не берусь утверждать, были или не были преувеличены эти слухи, но в сущности аптекарь, возбуждавший ненависть да , чему возможно способствовала его на редкость неказистая внешность, был человеком занимательным.
* Донья Инес бралась внести за Хуаниту вклад в монастырь [чтобы Хуаниту взяли в монахини]. Но она всё ещё колебалась, в какой монастырь следует поступить молодой девушке. После продолжительных колебаний она остановилась на Эсихе, ибо состояла в переписке с настоятельницей тамошнего монастыря по поводу прославленного яичного бисквита…
* Ни один человек недостоин изображать бога… Вот почему таинство искупления греховного мира изображается при помощи свящённых статуй; их безмолвное торжественное появление на носилках сопровождается необходимыми пояснениями проповедника с кафедры… Человеческие существа лишь говорят за них; сверхчеловеческие существа хранят молчание, только время от времени раздаётся пение ангелов.
* * *
Хорошая книжка.
Хуанвалеровские «Иллюзии доктора Фаустино» (см. ранее) сподвигли меня поискать остальные произведения автора, переведённые на русский. Тогда и нашлась эта маленькая книжечка со странным названием. Почему Хуанита - длинная?
Автор не особо раскрывает тайну прозвища, но сполна выдаёт биографию юной испанки Хуаниты, которая своенравна, горда, заносчива и к тому же умна и является незаконнорождённой дочерью Хуаны, которая тоже Длинная и тоже непонятно, почему. А книжка посвящена любви, которая вопреки всему рождается в сердце Хуаниты, потому что… ну, автор не стал заморачиваться и причины этой любви списал на банальную изменчивость женской натуры, которая сама не знает, чего хочет. Простим ему.
Книжечка в итоге получилась очень хуанвалеровская. Здесь опять цинизм, ирония и склонность к нравоучениям, но при этом во время чтения улыбаешься. Валера - удивительно тонкий, деликатный юморист, с горечью и состраданием. Это редкость.
Цитатно.
* Аристократическая щепетильность была так сильно развита у доньи Инес, что она даже в характере своего отца порицала некоторую долю вульгарности, с которой ей волей-неволей приходилось мириться; покорная заповедям божьим, дочь неизменно оказывала отцу должное уважение, предпочитая, однако, уважать его издали, на расстоянии, дабы не терпеть огорчений.
* Тут падре перешёл к социализму, всячески порицая его и стремясь доказать, что подобные утопические учения представляют не что иное, как болезненный бред. На земле, по его словам, всегда будут богатые и бедные… как теперь, так и в отдаленном будущем, сохранятся на земле сословные различия, и такое положение вполне справедливо и незыблемо, ибо даже на небесах существует иерархия.
* Для совершения чудес при содействии этой силы [аптекарю] дону Поликарпо не приходилось обращаться к волшебной палочке: на мизинце правой руки он отрастил весьма длинный, крепкий и острый ноготь…Ходили слухи, что аптекарь с помощью чудесного ногтя, будто бы излучающего магнетические флюиды, гипнотизирует, усыпляет и подчиняете своей воле… Не берусь утверждать, были или не были преувеличены эти слухи, но в сущности аптекарь, возбуждавший ненависть да , чему возможно способствовала его на редкость неказистая внешность, был человеком занимательным.
* Донья Инес бралась внести за Хуаниту вклад в монастырь [чтобы Хуаниту взяли в монахини]. Но она всё ещё колебалась, в какой монастырь следует поступить молодой девушке. После продолжительных колебаний она остановилась на Эсихе, ибо состояла в переписке с настоятельницей тамошнего монастыря по поводу прославленного яичного бисквита…
* Ни один человек недостоин изображать бога… Вот почему таинство искупления греховного мира изображается при помощи свящённых статуй; их безмолвное торжественное появление на носилках сопровождается необходимыми пояснениями проповедника с кафедры… Человеческие существа лишь говорят за них; сверхчеловеческие существа хранят молчание, только время от времени раздаётся пение ангелов.
* * *
Хорошая книжка.
Нумансия. Мигель де Сервантес. Перевод Вл. Пяста. Издательство «Искусство», 1940.
Что вы знаете о Нумансии - городе с не меркнущей в веках боевой славой, истинном испанце, гордом и неукротимом, который предпочтёт смерть потере свободы? Вот и я… А Сервантес не только знал, но и написал об этом кельтиберийском городе-крепосте трагедию в стихах! Впрочем, да, он же испанец, но многие ли из нас могут описать, например, битву при Албазине, хотя бы в прозе?
Пьесу - а это пьеса - называют одной из самых жестоких в мировой драматургии. Не знаю, как её ставили и ставят на сцене, но количество смертей в этом небольшом, в общем-то, произведении поражает. И в сердце закрадывается ужас от осознания суровости нравов в период жёсткого противостояния великого Рима и своенравной, ещё такой «лоскутной», но обреченно храброй Испании (154-134 годы д.н.э.).
Сервантеса критиковали за эту пьесу, мол, характеры соотечественников выписал грозно, но плоско, в истории чуть спутался, персонажей смешал и скрестил, однако если вам надо (а я уверена, что надо) открыть для себя иного Сервантеса, то эта книжка всё сделает правильно. А я пошла читать чего-нибудь археологическое про Нумансию.
Цитатно. В стихах и в современной тиражу орфографии.
* Солдата, что тебя не чтил бы, в войске
Во всём, сеньор, нельзя найти такого.
Промчалась слава дел твоих геройских
На крайний юг от полюса седого.
Итти на бой нас выучил по-свойски
Наш вождь - при звуках рога боевого.
Героев древних, - как их мир ни славит, -
Рать Сципиона за собой оставит.
* Простак, мой друг, простак, наверно:
Ведь разуму несоразмерно -
Чего он ищет, где и как!
* [маленький нумансийский мальчик] Сын:
Что плачешь, мать? Куда ж итти мы будем?
Я с ног валюсь… Повремени же малость.
Ужель сейчас еды мы не добудем?
От голода я чувствую усталость.
Мать:
Пойди ко мне на ручки. Будешь слушать?
Тебе я - хочешь? - смерти дам покушать.
* [нумансиец в адрес римлян]
Победа в тех боях у вас обычна,
Где вы, слукавив, перевес имели.
Сражаться вам на равных непривычно,
От встреч таких вы ускользать умели.
О, зайцы в львиных шкурах! как вы зычно
Свои победы жалкие воспели!
Но - жив Юпитер - дни не за горами! -
Вас вижу я Нумансии рабами.
* Сципион со своими уходит; тогда суматоха начинается в городе. Показывается Марандро, весь истекающий кровью; в левой руке у него белая корзинка, в которой лежит несколько окровавленных сухарей…
* … Как гордо умер Теоген могучий.
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет…»
* * *
Хорошая и необычная книжка.
P. S.: кстати, книжка свежайшая - она вышла через два года после завершения перевода. И тираж у неё был всего лишь три тысячи ))
Что вы знаете о Нумансии - городе с не меркнущей в веках боевой славой, истинном испанце, гордом и неукротимом, который предпочтёт смерть потере свободы? Вот и я… А Сервантес не только знал, но и написал об этом кельтиберийском городе-крепосте трагедию в стихах! Впрочем, да, он же испанец, но многие ли из нас могут описать, например, битву при Албазине, хотя бы в прозе?
Пьесу - а это пьеса - называют одной из самых жестоких в мировой драматургии. Не знаю, как её ставили и ставят на сцене, но количество смертей в этом небольшом, в общем-то, произведении поражает. И в сердце закрадывается ужас от осознания суровости нравов в период жёсткого противостояния великого Рима и своенравной, ещё такой «лоскутной», но обреченно храброй Испании (154-134 годы д.н.э.).
Сервантеса критиковали за эту пьесу, мол, характеры соотечественников выписал грозно, но плоско, в истории чуть спутался, персонажей смешал и скрестил, однако если вам надо (а я уверена, что надо) открыть для себя иного Сервантеса, то эта книжка всё сделает правильно. А я пошла читать чего-нибудь археологическое про Нумансию.
Цитатно. В стихах и в современной тиражу орфографии.
* Солдата, что тебя не чтил бы, в войске
Во всём, сеньор, нельзя найти такого.
Промчалась слава дел твоих геройских
На крайний юг от полюса седого.
Итти на бой нас выучил по-свойски
Наш вождь - при звуках рога боевого.
Героев древних, - как их мир ни славит, -
Рать Сципиона за собой оставит.
* Простак, мой друг, простак, наверно:
Ведь разуму несоразмерно -
Чего он ищет, где и как!
* [маленький нумансийский мальчик] Сын:
Что плачешь, мать? Куда ж итти мы будем?
Я с ног валюсь… Повремени же малость.
Ужель сейчас еды мы не добудем?
От голода я чувствую усталость.
Мать:
Пойди ко мне на ручки. Будешь слушать?
Тебе я - хочешь? - смерти дам покушать.
* [нумансиец в адрес римлян]
Победа в тех боях у вас обычна,
Где вы, слукавив, перевес имели.
Сражаться вам на равных непривычно,
От встреч таких вы ускользать умели.
О, зайцы в львиных шкурах! как вы зычно
Свои победы жалкие воспели!
Но - жив Юпитер - дни не за горами! -
Вас вижу я Нумансии рабами.
* Сципион со своими уходит; тогда суматоха начинается в городе. Показывается Марандро, весь истекающий кровью; в левой руке у него белая корзинка, в которой лежит несколько окровавленных сухарей…
* … Как гордо умер Теоген могучий.
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет…»
* * *
Хорошая и необычная книжка.
P. S.: кстати, книжка свежайшая - она вышла через два года после завершения перевода. И тираж у неё был всего лишь три тысячи ))
Деревья умирают стоя. Алехандро Касона. Перевод Н. Трауберг. Издательство «Искусство», 1959.
Эту маленькую книжку надо читать под настроение, такое, когда чувствуешь себя последним и отчаявшимся циником, а мир не спасти. Или совсем уже без всякого настроения, когда эмоции изжиты, а рефлексы узнавания букв вполне срабатывают. Почему? Кажется, пьеса примиряет с действительностью. Она лечит. А если ещё точнее - успокаивает. И совершенно не трендово объясняет, что иногда побег - сознательный выбор и идеальное решение.
При этом произведение Касона очень, очень сценично, его невероятно хочется увидеть постановкой. Занятный сюжет, интересные герои, выписанные, чуть экзальтированные, порой излишне театральные, с безусловно актёрскими характерами. Здесь сентиментальность старых аристократов смешивается с сарказмом вестерна и пиратских приключений, вплетая детективные линии и любовные истории. Занятно.
Цитатно.
* Пастор: Меня пригласили сюда как знатока языков. Девять живых, четыре мертвых. Сорок лет изучения! Пять званий! И к чему? Мне поручают черную работу!..
Элена: Удалось вам успокоить совесть той дамы?
Пастор: Какой дамы?
Элена: Мисс Макферсон. Старой девы.
Пастор: О, да! Думаю, что да. Это ведь самый обычный случай. Почему бы мне не справиться?
Элена: Я опасалась трудностей религиозного характера. Ведь вы католик, а она - протестантка...
Пастор: Для лингвиста тут нет трудности. Протестантизм - диалект католицизма.
* … Однажды вечером судья Мендисабаль должен был подписать смертный приговор… Мы знали, что ни мольбы, ни слезы его не тронут. Судья Мендисабаль не сочувствовал людскому горю. Но он очень любил птиц. И вот он сел у открытого окна и спокойно взял приговор. В эту минуту за окном в саду запел соловей… И его железная рука дрогнула в первый раз. Он понял, что даже самая крохотная жизнь священна и никто не вправе отнимать ее у другого. Он не подписал…
* Изабелла: А как мы уладим с языком?
Маурисьо: С каким языком?
Изабелла: С моим, английским. Ты видишь, бабушка его знает. А я... надеюсь, ты не потребуешь, чтоб я его выучила за одну ночь.
Маурисьо: Надо сделать усилие. В наши дни английский язык приобрел такое значение, что даже янки вынуждены его изучать.
* Изабелла: Тогда, значит, ты, правда, веришь, что искусство важнее, чем жизнь?
Маурисьо: Это всегда так. Посмотри на тот палисандр, там в саду. Он теперь значит что-то, потому что от него тень и он цветет. А завтра он умрет, как умирают деревья: стоя и молча, и никто не вспомнит о нем. Вот если бы его написал великий художник, он жил бы вечно…
* Бальбоа: Эухения, дорогая, бедная... Я ведь говорил, что ты не сможешь.
Бабушка: Ты видишь, я смогла. Сильная боль прошла уже. Хуже всего-след, горе приходит потом, молча и захватывает так медленно, медленно... Но к нему я привыкла. Мы старые друзья. (Выпрямляется.) Дети ничего не слышали?
Бальбоа: Ты не хочешь им говорить?
Бабушка: Ни за что. Я обязана им лучшими днями жизни. А теперь я могу сделать что-то для них. (Встает, зовет громко.) Маурисьо! Изабелла!
Бальбоа: Откуда ты возьмешь силы?
Бабушка: Это последний день, Фернандо. Пусть не видят меня побежденной. Жизнь моя кончилась, но я стою. Как деревья.
* * *
Хорошая книжка. Или не книжка.
Эту маленькую книжку надо читать под настроение, такое, когда чувствуешь себя последним и отчаявшимся циником, а мир не спасти. Или совсем уже без всякого настроения, когда эмоции изжиты, а рефлексы узнавания букв вполне срабатывают. Почему? Кажется, пьеса примиряет с действительностью. Она лечит. А если ещё точнее - успокаивает. И совершенно не трендово объясняет, что иногда побег - сознательный выбор и идеальное решение.
При этом произведение Касона очень, очень сценично, его невероятно хочется увидеть постановкой. Занятный сюжет, интересные герои, выписанные, чуть экзальтированные, порой излишне театральные, с безусловно актёрскими характерами. Здесь сентиментальность старых аристократов смешивается с сарказмом вестерна и пиратских приключений, вплетая детективные линии и любовные истории. Занятно.
Цитатно.
* Пастор: Меня пригласили сюда как знатока языков. Девять живых, четыре мертвых. Сорок лет изучения! Пять званий! И к чему? Мне поручают черную работу!..
Элена: Удалось вам успокоить совесть той дамы?
Пастор: Какой дамы?
Элена: Мисс Макферсон. Старой девы.
Пастор: О, да! Думаю, что да. Это ведь самый обычный случай. Почему бы мне не справиться?
Элена: Я опасалась трудностей религиозного характера. Ведь вы католик, а она - протестантка...
Пастор: Для лингвиста тут нет трудности. Протестантизм - диалект католицизма.
* … Однажды вечером судья Мендисабаль должен был подписать смертный приговор… Мы знали, что ни мольбы, ни слезы его не тронут. Судья Мендисабаль не сочувствовал людскому горю. Но он очень любил птиц. И вот он сел у открытого окна и спокойно взял приговор. В эту минуту за окном в саду запел соловей… И его железная рука дрогнула в первый раз. Он понял, что даже самая крохотная жизнь священна и никто не вправе отнимать ее у другого. Он не подписал…
* Изабелла: А как мы уладим с языком?
Маурисьо: С каким языком?
Изабелла: С моим, английским. Ты видишь, бабушка его знает. А я... надеюсь, ты не потребуешь, чтоб я его выучила за одну ночь.
Маурисьо: Надо сделать усилие. В наши дни английский язык приобрел такое значение, что даже янки вынуждены его изучать.
* Изабелла: Тогда, значит, ты, правда, веришь, что искусство важнее, чем жизнь?
Маурисьо: Это всегда так. Посмотри на тот палисандр, там в саду. Он теперь значит что-то, потому что от него тень и он цветет. А завтра он умрет, как умирают деревья: стоя и молча, и никто не вспомнит о нем. Вот если бы его написал великий художник, он жил бы вечно…
* Бальбоа: Эухения, дорогая, бедная... Я ведь говорил, что ты не сможешь.
Бабушка: Ты видишь, я смогла. Сильная боль прошла уже. Хуже всего-след, горе приходит потом, молча и захватывает так медленно, медленно... Но к нему я привыкла. Мы старые друзья. (Выпрямляется.) Дети ничего не слышали?
Бальбоа: Ты не хочешь им говорить?
Бабушка: Ни за что. Я обязана им лучшими днями жизни. А теперь я могу сделать что-то для них. (Встает, зовет громко.) Маурисьо! Изабелла!
Бальбоа: Откуда ты возьмешь силы?
Бабушка: Это последний день, Фернандо. Пусть не видят меня побежденной. Жизнь моя кончилась, но я стою. Как деревья.
* * *
Хорошая книжка. Или не книжка.
Последняя любовь в Константинополе. Пособие по гаданию. Милорад Павич. Перевод Л. Савельевой. Издательская группа «Азбука», «Азбука-Аттикус», 2017.
В полку странных книг прибыло! Кто-то скажет, что автор же - Павич, а он иначе и не писал, потому ожидать понятной простоты - в сюжете, описаниях, характерах - не приходится. Но а вдруг? Вдруг сербский литератор решил ошеломить читателя банальностью истории или хотя бы классической структурой произведения?
Ошеломил, конечно, но, как обычно - странностями. А описанная история оказалась затейливой и… очень несчастливой. И смешались в ней давнее проклятие и обретённые смертные раны, страшное цыганское гадание и сбывшееся вампирское предсказание, сложные отношения с родственниками и путы родительской любви, комплексы недостойности и переоцененности, эмансипация и покорность, жажда мести, кровосмешение, мистика, продажность, эротика с национальным колоритом, воинская доблесть, мудрость, рок-мактуб…
Цитатно.
* … Иногда ему вспоминалось, как отец ночью в их огромном доме в Триесте среди Ирака поднимает с подушки голову и бесконечно долго прислушивается.
- К чему он прислушивается? - с удивлением спрашивал себя мальчик. - К дому? Войне? Времени? Морю? Французам? Своему прошлому? Или он прислушивается к страху, который проникает из будущего?..
Опуич старший прислушивался, не раздастся ли где-то на нижних ступенях лестницы шорох женского платья.
* Выйдя на заре из сада, поручик Софроний Опуич почувствовал себя так, как если бы он стоял у края пропасти… Он ощутил, что его одиночество вдруг удвоилось. А потом стало расти, немного выросло и на миг остановилось, а после снова вернулось к количеству, достаточному для двоих. В его одиночестве пребывал ещё кто-то, такой же одинокий. И он подумал, что для одинокого человека это настоящее счастье.
* Он рассказывал детям , что в морях есть такие рыбы, которые могут выдержать только строго определенное количество соли. И если вода окажется более солёной, чем они переносят, у них начинается помутнение разума. Так же дело обстоит и с нами. Потому что человеческое счастье как соль. Когда его слишком много, теряешь рассудок.
* - А в кого вы стреляете? - спросила Ерисена, тоже посмеиваясь.
- Да в ореховые скорлупки [плывущие по реке]. На них по воде из Турции нечистая сила сюда переправляется. Потому что просто по воде она не может. Вот и ищет скорлупки от орехов, чтобы ими воспользоваться…
* … Потому что люди делятся на тех, кто убивает, и на тех, кто ненавидит. Мы, солдаты, мы просто бесталанная порода, которая может только убивать, мы обычные босяки по сравнению с теми даровитыми властителями, которые умеют ненавидеть. Можно научить человека орудовать саблей быстрее, чем вилкой. А ненависть - это дело, которому учатся поколениями. Это дар. Как красивый голос. Дар куда более опасный, чем любая сабля.
* * *
Очень странная, но интересная книжка.
В полку странных книг прибыло! Кто-то скажет, что автор же - Павич, а он иначе и не писал, потому ожидать понятной простоты - в сюжете, описаниях, характерах - не приходится. Но а вдруг? Вдруг сербский литератор решил ошеломить читателя банальностью истории или хотя бы классической структурой произведения?
Ошеломил, конечно, но, как обычно - странностями. А описанная история оказалась затейливой и… очень несчастливой. И смешались в ней давнее проклятие и обретённые смертные раны, страшное цыганское гадание и сбывшееся вампирское предсказание, сложные отношения с родственниками и путы родительской любви, комплексы недостойности и переоцененности, эмансипация и покорность, жажда мести, кровосмешение, мистика, продажность, эротика с национальным колоритом, воинская доблесть, мудрость, рок-мактуб…
Цитатно.
* … Иногда ему вспоминалось, как отец ночью в их огромном доме в Триесте среди Ирака поднимает с подушки голову и бесконечно долго прислушивается.
- К чему он прислушивается? - с удивлением спрашивал себя мальчик. - К дому? Войне? Времени? Морю? Французам? Своему прошлому? Или он прислушивается к страху, который проникает из будущего?..
Опуич старший прислушивался, не раздастся ли где-то на нижних ступенях лестницы шорох женского платья.
* Выйдя на заре из сада, поручик Софроний Опуич почувствовал себя так, как если бы он стоял у края пропасти… Он ощутил, что его одиночество вдруг удвоилось. А потом стало расти, немного выросло и на миг остановилось, а после снова вернулось к количеству, достаточному для двоих. В его одиночестве пребывал ещё кто-то, такой же одинокий. И он подумал, что для одинокого человека это настоящее счастье.
* Он рассказывал детям , что в морях есть такие рыбы, которые могут выдержать только строго определенное количество соли. И если вода окажется более солёной, чем они переносят, у них начинается помутнение разума. Так же дело обстоит и с нами. Потому что человеческое счастье как соль. Когда его слишком много, теряешь рассудок.
* - А в кого вы стреляете? - спросила Ерисена, тоже посмеиваясь.
- Да в ореховые скорлупки [плывущие по реке]. На них по воде из Турции нечистая сила сюда переправляется. Потому что просто по воде она не может. Вот и ищет скорлупки от орехов, чтобы ими воспользоваться…
* … Потому что люди делятся на тех, кто убивает, и на тех, кто ненавидит. Мы, солдаты, мы просто бесталанная порода, которая может только убивать, мы обычные босяки по сравнению с теми даровитыми властителями, которые умеют ненавидеть. Можно научить человека орудовать саблей быстрее, чем вилкой. А ненависть - это дело, которому учатся поколениями. Это дар. Как красивый голос. Дар куда более опасный, чем любая сабля.
* * *
Очень странная, но интересная книжка.
Чума. Альберт Камю. Перевод Н. Жарковой. Издательство АСТ, 2014.
Камю меня одновременно завораживает и отвращает. Он один из тех писателей, которые умеют очень точно описать состояние человека в тот или иной момент его жизни, в том числе в самые ужасные или отвратительные моменты. И если уж Камю описывает тянущую резиновую тоску, леденящий душу ужас или обреченность… В общем, талантливо пишет )
Данную книжку вспомнили в начале пандемии (странно, что не вспоминают сейчас, потому как вообще-то это «военное» произведение), кто-то даже призывал, мол, обязательно, обязательно прочтите, она изменит… К сожалению, в наш прогрессивный век литература способна только дать повод к размышлению - менять она уже не может. Но пишет Камю изящно, точно, у него очень меткие обороты: "весна, продающаяся вразнос", "свинцовое безразличие", "лгать слишком утомительно". Не поспоришь…
Есть и интересные мысли. Цитатно.
* Самый удобный способ познакомиться с городом – это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают. В нашем городке… всё это слишком тесно переплетено и делается всё с тем же лихорадочно-отсутствующим видом. Это значит, что здесь скучают и стараются обзавестись привычками.
* Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову. В мире всегда была чума, всегда была война. И однако ж, и чума и война, как правило, заставали людей врасплох… Когда разражается война, люди обычно говорят: «Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо». И действительно, война – это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго… Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие – это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности.
* … они испытывали исконную муку всех заключенных и всех изгнанников, а мука эта вот что такое – жить памятью, когда память уже ни на что не нужна… Нетерпеливо подгонявшие настоящее, враждебно косящиеся на прошлое, лишенные будущего, мы были подобны тем, кого людское правосудие или людская злоба держат за решеткой…
* … а какой-то служащий мэрии [посоветовал] использовать для перевозки трупов трамваи, которые ходили раньше по горной дороге над морем, а сейчас стояли без употребления… И в конце лета, и в самый разгар осенних ливней ежедневно можно было видеть, как глубокой ночью катит по горной дороге страшный кортеж трамваев без пассажиров и побрякивает, позвякивает себе над морем. В конце концов жители пронюхали, в чем тут дело. И несмотря на то что патрули запрещали приближаться к карнизу, отдельным группам лиц все же удавалось, и удавалось часто, пробраться по скалам, о которые бились волны, и бросить цветы в прицепной вагон проходившего мимо трамвая. Тогда летними ночами до нас докатывалось лязганье трамвайных вагонов, груженных трупами и цветами.
* Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий старик, и он тоже подумал, что наш мир без любви - это мертвый мир и неизбежно наступает час, когда, устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.
* * *
А ещё Камю пишет: "Есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их". Хорошая книжка.
Камю меня одновременно завораживает и отвращает. Он один из тех писателей, которые умеют очень точно описать состояние человека в тот или иной момент его жизни, в том числе в самые ужасные или отвратительные моменты. И если уж Камю описывает тянущую резиновую тоску, леденящий душу ужас или обреченность… В общем, талантливо пишет )
Данную книжку вспомнили в начале пандемии (странно, что не вспоминают сейчас, потому как вообще-то это «военное» произведение), кто-то даже призывал, мол, обязательно, обязательно прочтите, она изменит… К сожалению, в наш прогрессивный век литература способна только дать повод к размышлению - менять она уже не может. Но пишет Камю изящно, точно, у него очень меткие обороты: "весна, продающаяся вразнос", "свинцовое безразличие", "лгать слишком утомительно". Не поспоришь…
Есть и интересные мысли. Цитатно.
* Самый удобный способ познакомиться с городом – это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают. В нашем городке… всё это слишком тесно переплетено и делается всё с тем же лихорадочно-отсутствующим видом. Это значит, что здесь скучают и стараются обзавестись привычками.
* Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову. В мире всегда была чума, всегда была война. И однако ж, и чума и война, как правило, заставали людей врасплох… Когда разражается война, люди обычно говорят: «Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо». И действительно, война – это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго… Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие – это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности.
* … они испытывали исконную муку всех заключенных и всех изгнанников, а мука эта вот что такое – жить памятью, когда память уже ни на что не нужна… Нетерпеливо подгонявшие настоящее, враждебно косящиеся на прошлое, лишенные будущего, мы были подобны тем, кого людское правосудие или людская злоба держат за решеткой…
* … а какой-то служащий мэрии [посоветовал] использовать для перевозки трупов трамваи, которые ходили раньше по горной дороге над морем, а сейчас стояли без употребления… И в конце лета, и в самый разгар осенних ливней ежедневно можно было видеть, как глубокой ночью катит по горной дороге страшный кортеж трамваев без пассажиров и побрякивает, позвякивает себе над морем. В конце концов жители пронюхали, в чем тут дело. И несмотря на то что патрули запрещали приближаться к карнизу, отдельным группам лиц все же удавалось, и удавалось часто, пробраться по скалам, о которые бились волны, и бросить цветы в прицепной вагон проходившего мимо трамвая. Тогда летними ночами до нас докатывалось лязганье трамвайных вагонов, груженных трупами и цветами.
* Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий старик, и он тоже подумал, что наш мир без любви - это мертвый мир и неизбежно наступает час, когда, устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.
* * *
А ещё Камю пишет: "Есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их". Хорошая книжка.
Альтист Данилов. В. Орлов. Издательство АСТ, 2015.
На Ивановской горке в Москве между Колпачным и Хохловским переулками есть маленькая уютная аллея, петляющая меж тополей-гигантов и старых усадебных домов. Называется она Даниловской аллейкой, и этот Данилов не давал мне покоя. Кто такой? Чем заслужил?
Данилов, в честь которого местные жители назвали аллею, - альтист, он же - демон на договоре, живущий в Останкино, он же - герой своеобразного пост-советского (но по сути советского) романа, любитель упомянутого московского района, красивых женщин и характерной музыки. Слишком человеколюбивый для демона и слишком музыкальный для нашего нечуткого мира. Настолько музыкальный, что начинает думать и чувствовать музыкой…
Встречала сравнение данного романа с булгаковским «Мастером и Маргаритой», но не верьте - Орлов так высоко не замахивался. Тем не менее книжка получилась занятной, и в ней есть много хорошего - мыслей, диалогов, самокопаний, искренности. Много жизни и музыки. Цитатно.
* И вот является на стол узбекский плов в огромной чаше, горячий, словно бы живой, рисинка от рисинки в нём отделились, мяса и жира в меру, чёрными капельками там и сям виднеется барбарис, доставленный из Ташкента, и головки чеснока, сочные и сохранившие аромат, выглядывают из желтоватых россыпей риса. А дух какой! Такой дух, что и в кишлаках под Самаркандом понимающие люди наверняка теперь стоят лицом к Москве.
* … он так ни разу не сыграл сочинение Переслигина от начала до конца. А ведь хотел. Данилов взял альт. Открыл ноты Переслигина. И минуты через две забыл обо всём. И звучала в нём музыка. И была в ней воля, и была в ней печаль, и солнечные блики разбивались в невиданные цвета на гранях хрусталя, и ветер бил оторванным куском железа по крыше, и кружева вязались на коклюшках, и кашель рвал грудь, и тормоза скрипели, и дождь тёплыми каплями скатывался за шиворот, и женское лицо светилось, и была гармония… Сосед Клементьев, духовик из детской оперы, возмущённо забарабанил по стене, разбуженный и злой…
* И ещё. Вся старая музыка так или иначе - отражение какой-никакой, а гармонии. Но разве мир - гармония? Разве жизнь - гармония? Ах, Володя, не кричи губы. Уволь! Где уж тут гармония. Лев терзает лань, жирные злаки растут на братских могилах, женщина торгует телом, пьяная рука калечит ребёнка, альтист Чехонин лижет штиблеты главному дирижёру, чтобы именно он, а не ты, Данилов, поехал на гастроли в Италию! Гармония!
* Мысли, в особенности в людском обиходе, чаще всего становятся известны благодаря их словесному выражению. Но слово, притом скованное привычками языка, примитивно и бедно, оно передаёт лишь часть мысли, иногда и не самую существенную, а само движение мысли, её жизнь, её трепет, и вовсе не передаёт. Именно музыка, был уверен Данилов, тут куда вернее. Для него, альтиста Данилова, - без всяких сомнений.
* Почему-то Данилов был в уверенности, что найдёт старика [отца-демона] возле скалы, где он явился ему. Нет, там старца не было. Данилов спустился в ущелье, там и увидел старика. Он лежал на камнях, лицом к небу. «Не разбился ли?» - забеспокоился Данилов. Совсем подойти к старику Данилов не решился… Но произошло преобразование. Теперь перед Даниловым лежал смуглый обнаженный юноша. Тело его могло стать моделью для Праксителя. Юноша поднял веки. Глаза его были усталые и печальные. «Он поверженный!» - как открытие пришло к Данилову…
* * *
Занятная книжка.
На Ивановской горке в Москве между Колпачным и Хохловским переулками есть маленькая уютная аллея, петляющая меж тополей-гигантов и старых усадебных домов. Называется она Даниловской аллейкой, и этот Данилов не давал мне покоя. Кто такой? Чем заслужил?
Данилов, в честь которого местные жители назвали аллею, - альтист, он же - демон на договоре, живущий в Останкино, он же - герой своеобразного пост-советского (но по сути советского) романа, любитель упомянутого московского района, красивых женщин и характерной музыки. Слишком человеколюбивый для демона и слишком музыкальный для нашего нечуткого мира. Настолько музыкальный, что начинает думать и чувствовать музыкой…
Встречала сравнение данного романа с булгаковским «Мастером и Маргаритой», но не верьте - Орлов так высоко не замахивался. Тем не менее книжка получилась занятной, и в ней есть много хорошего - мыслей, диалогов, самокопаний, искренности. Много жизни и музыки. Цитатно.
* И вот является на стол узбекский плов в огромной чаше, горячий, словно бы живой, рисинка от рисинки в нём отделились, мяса и жира в меру, чёрными капельками там и сям виднеется барбарис, доставленный из Ташкента, и головки чеснока, сочные и сохранившие аромат, выглядывают из желтоватых россыпей риса. А дух какой! Такой дух, что и в кишлаках под Самаркандом понимающие люди наверняка теперь стоят лицом к Москве.
* … он так ни разу не сыграл сочинение Переслигина от начала до конца. А ведь хотел. Данилов взял альт. Открыл ноты Переслигина. И минуты через две забыл обо всём. И звучала в нём музыка. И была в ней воля, и была в ней печаль, и солнечные блики разбивались в невиданные цвета на гранях хрусталя, и ветер бил оторванным куском железа по крыше, и кружева вязались на коклюшках, и кашель рвал грудь, и тормоза скрипели, и дождь тёплыми каплями скатывался за шиворот, и женское лицо светилось, и была гармония… Сосед Клементьев, духовик из детской оперы, возмущённо забарабанил по стене, разбуженный и злой…
* И ещё. Вся старая музыка так или иначе - отражение какой-никакой, а гармонии. Но разве мир - гармония? Разве жизнь - гармония? Ах, Володя, не кричи губы. Уволь! Где уж тут гармония. Лев терзает лань, жирные злаки растут на братских могилах, женщина торгует телом, пьяная рука калечит ребёнка, альтист Чехонин лижет штиблеты главному дирижёру, чтобы именно он, а не ты, Данилов, поехал на гастроли в Италию! Гармония!
* Мысли, в особенности в людском обиходе, чаще всего становятся известны благодаря их словесному выражению. Но слово, притом скованное привычками языка, примитивно и бедно, оно передаёт лишь часть мысли, иногда и не самую существенную, а само движение мысли, её жизнь, её трепет, и вовсе не передаёт. Именно музыка, был уверен Данилов, тут куда вернее. Для него, альтиста Данилова, - без всяких сомнений.
* Почему-то Данилов был в уверенности, что найдёт старика [отца-демона] возле скалы, где он явился ему. Нет, там старца не было. Данилов спустился в ущелье, там и увидел старика. Он лежал на камнях, лицом к небу. «Не разбился ли?» - забеспокоился Данилов. Совсем подойти к старику Данилов не решился… Но произошло преобразование. Теперь перед Даниловым лежал смуглый обнаженный юноша. Тело его могло стать моделью для Праксителя. Юноша поднял веки. Глаза его были усталые и печальные. «Он поверженный!» - как открытие пришло к Данилову…
* * *
Занятная книжка.