Нумансия. Мигель де Сервантес. Перевод Вл. Пяста. Издательство «Искусство», 1940.

Что вы знаете о Нумансии - городе с не меркнущей в веках боевой славой, истинном испанце, гордом и неукротимом, который предпочтёт смерть потере свободы? Вот и я… А Сервантес не только знал, но и написал об этом кельтиберийском городе-крепосте трагедию в стихах! Впрочем, да, он же испанец, но многие ли из нас могут описать, например, битву при Албазине, хотя бы в прозе?

Пьесу - а это пьеса - называют одной из самых жестоких в мировой драматургии. Не знаю, как её ставили и ставят на сцене, но количество смертей в этом небольшом, в общем-то, произведении поражает. И в сердце закрадывается ужас от осознания суровости нравов в период жёсткого противостояния великого Рима и своенравной, ещё такой «лоскутной», но обреченно храброй Испании (154-134 годы д.н.э.).

Сервантеса критиковали за эту пьесу, мол, характеры соотечественников выписал грозно, но плоско, в истории чуть спутался, персонажей смешал и скрестил, однако если вам надо (а я уверена, что надо) открыть для себя иного Сервантеса, то эта книжка всё сделает правильно. А я пошла читать чего-нибудь археологическое про Нумансию.

Цитатно. В стихах и в современной тиражу орфографии.

* Солдата, что тебя не чтил бы, в войске
Во всём, сеньор, нельзя найти такого.
Промчалась слава дел твоих геройских
На крайний юг от полюса седого.
Итти на бой нас выучил по-свойски
Наш вождь - при звуках рога боевого.
Героев древних, - как их мир ни славит, -
Рать Сципиона за собой оставит.

* Простак, мой друг, простак, наверно:
Ведь разуму несоразмерно -
Чего он ищет, где и как!

* [маленький нумансийский мальчик] Сын:
Что плачешь, мать? Куда ж итти мы будем?
Я с ног валюсь… Повремени же малость.
Ужель сейчас еды мы не добудем?
От голода я чувствую усталость.
Мать:
Пойди ко мне на ручки. Будешь слушать?
Тебе я - хочешь? - смерти дам покушать.

* [нумансиец в адрес римлян]
Победа в тех боях у вас обычна,
Где вы, слукавив, перевес имели.
Сражаться вам на равных непривычно,
От встреч таких вы ускользать умели.
О, зайцы в львиных шкурах! как вы зычно
Свои победы жалкие воспели!
Но - жив Юпитер - дни не за горами! -
Вас вижу я Нумансии рабами.

* Сципион со своими уходит; тогда суматоха начинается в городе. Показывается Марандро, весь истекающий кровью; в левой руке у него белая корзинка, в которой лежит несколько окровавленных сухарей…

* … Как гордо умер Теоген могучий.
Он, посылая горькие проклятья
Веленьям Рока грозным, в то мгновенье,
Когда раскрылись пламени объятья,
Так закричал: «Надеюсь, песнопенье
Сложить про храбрых слава не забудет
И описать тупое изумленье,
В котором гордый римлянин пребудет,
Увидев, что добыча дымом стала,
Что он шипы взамен цветов добудет…»

* * *

Хорошая и необычная книжка.

P. S.: кстати, книжка свежайшая - она вышла через два года после завершения перевода. И тираж у неё был всего лишь три тысячи ))

Деревья умирают стоя. Алехандро Касона. Перевод Н. Трауберг. Издательство «Искусство», 1959.

Эту маленькую книжку надо читать под настроение, такое, когда чувствуешь себя последним и отчаявшимся циником, а мир не спасти. Или совсем уже без всякого настроения, когда эмоции изжиты, а рефлексы узнавания букв вполне срабатывают. Почему? Кажется, пьеса примиряет с действительностью. Она лечит. А если ещё точнее - успокаивает. И совершенно не трендово объясняет, что иногда побег - сознательный выбор и идеальное решение.

При этом произведение Касона очень, очень сценично, его невероятно хочется увидеть постановкой. Занятный сюжет, интересные герои, выписанные, чуть экзальтированные, порой излишне театральные, с безусловно актёрскими характерами. Здесь сентиментальность старых аристократов смешивается с сарказмом вестерна и пиратских приключений, вплетая детективные линии и любовные истории. Занятно.

Цитатно.

* Пастор: Меня пригласили сюда как знатока языков. Девять живых, четыре мертвых. Сорок лет изучения! Пять званий! И к чему? Мне поручают черную работу!..
Элена: Удалось вам успокоить совесть той дамы?
Пастор: Какой дамы?
Элена: Мисс Макферсон. Старой девы.
Пастор: О, да! Думаю, что да. Это ведь самый обычный случай. Почему бы мне не справиться?
Элена: Я опасалась трудностей религиозного характера. Ведь вы католик, а она - протестантка...
Пастор: Для лингвиста тут нет трудности. Протестантизм - диалект католицизма.

* … Однажды вечером судья Мендисабаль должен был подписать смертный приговор… Мы знали, что ни мольбы, ни слезы его не тронут. Судья Мендисабаль не сочувствовал людскому горю. Но он очень любил птиц. И вот он сел у открытого окна и спокойно взял приговор. В эту минуту за окном в саду запел соловей… И его железная рука дрогнула в первый раз. Он понял, что даже самая крохотная жизнь священна и никто не вправе отнимать ее у другого. Он не подписал…

* Изабелла: А как мы уладим с языком?
Маурисьо: С каким языком?
Изабелла: С моим, английским. Ты видишь, бабушка его знает. А я... надеюсь, ты не потребуешь, чтоб я его выучила за одну ночь.
Маурисьо: Надо сделать усилие. В наши дни английский язык приобрел такое значение, что даже янки вынуждены его изучать.

* Изабелла: Тогда, значит, ты, правда, веришь, что искусство важнее, чем жизнь?
Маурисьо: Это всегда так. Посмотри на тот палисандр, там в саду. Он теперь значит что-то, потому что от него тень и он цветет. А завтра он умрет, как умирают деревья: стоя и молча, и никто не вспомнит о нем. Вот если бы его написал великий художник, он жил бы вечно…

* Бальбоа: Эухения, дорогая, бедная... Я ведь говорил, что ты не сможешь.
Бабушка: Ты видишь, я смогла. Сильная боль прошла уже. Хуже всего-след, горе приходит потом, молча и захватывает так медленно, медленно... Но к нему я привыкла. Мы старые друзья. (Выпрямляется.) Дети ничего не слышали?
Бальбоа: Ты не хочешь им говорить?
Бабушка: Ни за что. Я обязана им лучшими днями жизни. А теперь я могу сделать что-то для них. (Встает, зовет громко.) Маурисьо! Изабелла!
Бальбоа: Откуда ты возьмешь силы?
Бабушка: Это последний день, Фернандо. Пусть не видят меня побежденной. Жизнь моя кончилась, но я стою. Как деревья.

* * *

Хорошая книжка. Или не книжка.

Последняя любовь в Константинополе. Пособие по гаданию. Милорад Павич. Перевод Л. Савельевой. Издательская группа «Азбука», «Азбука-Аттикус», 2017.

В полку странных книг прибыло! Кто-то скажет, что автор же - Павич, а он иначе и не писал, потому ожидать понятной простоты - в сюжете, описаниях, характерах - не приходится. Но а вдруг? Вдруг сербский литератор решил ошеломить читателя банальностью истории или хотя бы классической структурой произведения?

Ошеломил, конечно, но, как обычно - странностями. А описанная история оказалась затейливой и… очень несчастливой. И смешались в ней давнее проклятие и обретённые смертные раны, страшное цыганское гадание и сбывшееся вампирское предсказание, сложные отношения с родственниками и путы родительской любви, комплексы недостойности и переоцененности, эмансипация и покорность, жажда мести, кровосмешение, мистика, продажность, эротика с национальным колоритом, воинская доблесть, мудрость, рок-мактуб…

Цитатно.

* … Иногда ему вспоминалось, как отец ночью в их огромном доме в Триесте среди Ирака поднимает с подушки голову и бесконечно долго прислушивается.
- К чему он прислушивается? - с удивлением спрашивал себя мальчик. - К дому? Войне? Времени? Морю? Французам? Своему прошлому? Или он прислушивается к страху, который проникает из будущего?..
Опуич старший прислушивался, не раздастся ли где-то на нижних ступенях лестницы шорох женского платья.

* Выйдя на заре из сада, поручик Софроний Опуич почувствовал себя так, как если бы он стоял у края пропасти… Он ощутил, что его одиночество вдруг удвоилось. А потом стало расти, немного выросло и на миг остановилось, а после снова вернулось к количеству, достаточному для двоих. В его одиночестве пребывал ещё кто-то, такой же одинокий. И он подумал, что для одинокого человека это настоящее счастье.

* Он рассказывал детям , что в морях есть такие рыбы, которые могут выдержать только строго определенное количество соли. И если вода окажется более солёной, чем они переносят, у них начинается помутнение разума. Так же дело обстоит и с нами. Потому что человеческое счастье как соль. Когда его слишком много, теряешь рассудок.

* - А в кого вы стреляете? - спросила Ерисена, тоже посмеиваясь.
- Да в ореховые скорлупки [плывущие по реке]. На них по воде из Турции нечистая сила сюда переправляется. Потому что просто по воде она не может. Вот и ищет скорлупки от орехов, чтобы ими воспользоваться…

* … Потому что люди делятся на тех, кто убивает, и на тех, кто ненавидит. Мы, солдаты, мы просто бесталанная порода, которая может только убивать, мы обычные босяки по сравнению с теми даровитыми властителями, которые умеют ненавидеть. Можно научить человека орудовать саблей быстрее, чем вилкой. А ненависть - это дело, которому учатся поколениями. Это дар. Как красивый голос. Дар куда более опасный, чем любая сабля.

* * *

Очень странная, но интересная книжка.

Книжки в баре «Глухарь» в Хабаровске. Ранее этот бар назывался «Кабинет профессора Преображенского», название поменяли, а книги остались. Наследственные )

Чума. Альберт Камю. Перевод Н. Жарковой. Издательство АСТ, 2014.

Камю меня одновременно завораживает и отвращает. Он один из тех писателей, которые умеют очень точно описать состояние человека в тот или иной момент его жизни, в том числе в самые ужасные или отвратительные моменты. И если уж Камю описывает тянущую резиновую тоску, леденящий душу ужас или обреченность… В общем, талантливо пишет )

Данную книжку вспомнили в начале пандемии (странно, что не вспоминают сейчас, потому как вообще-то это «военное» произведение), кто-то даже призывал, мол, обязательно, обязательно прочтите, она изменит… К сожалению, в наш прогрессивный век литература способна только дать повод к размышлению - менять она уже не может. Но пишет Камю изящно, точно, у него очень меткие обороты: "весна, продающаяся вразнос", "свинцовое безразличие", "лгать слишком утомительно". Не поспоришь…

Есть и интересные мысли. Цитатно.

* Самый удобный способ познакомиться с городом – это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают. В нашем городке… всё это слишком тесно переплетено и делается всё с тем же лихорадочно-отсутствующим видом. Это значит, что здесь скучают и стараются обзавестись привычками.

* Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову. В мире всегда была чума, всегда была война. И однако ж, и чума и война, как правило, заставали людей врасплох… Когда разражается война, люди обычно говорят: «Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо». И действительно, война – это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго… Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие – это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности.

* … они испытывали исконную муку всех заключенных и всех изгнанников, а мука эта вот что такое – жить памятью, когда память уже ни на что не нужна… Нетерпеливо подгонявшие настоящее, враждебно косящиеся на прошлое, лишенные будущего, мы были подобны тем, кого людское правосудие или людская злоба держат за решеткой…

* … а какой-то служащий мэрии [посоветовал] использовать для перевозки трупов трамваи, которые ходили раньше по горной дороге над морем, а сейчас стояли без употребления… И в конце лета, и в самый разгар осенних ливней ежедневно можно было видеть, как глубокой ночью катит по горной дороге страшный кортеж трамваев без пассажиров и побрякивает, позвякивает себе над морем. В конце концов жители пронюхали, в чем тут дело. И несмотря на то что патрули запрещали приближаться к карнизу, отдельным группам лиц все же удавалось, и удавалось часто, пробраться по скалам, о которые бились волны, и бросить цветы в прицепной вагон проходившего мимо трамвая. Тогда летними ночами до нас докатывалось лязганье трамвайных вагонов, груженных трупами и цветами.

* Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий старик, и он тоже подумал, что наш мир без любви - это мертвый мир и неизбежно наступает час, когда, устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.

* * *

А ещё Камю пишет: "Есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их". Хорошая книжка.

Альтист Данилов. В. Орлов. Издательство АСТ, 2015.

На Ивановской горке в Москве между Колпачным и Хохловским переулками есть маленькая уютная аллея, петляющая меж тополей-гигантов и старых усадебных домов. Называется она Даниловской аллейкой, и этот Данилов не давал мне покоя. Кто такой? Чем заслужил?

Данилов, в честь которого местные жители назвали аллею, - альтист, он же - демон на договоре, живущий в Останкино, он же - герой своеобразного пост-советского (но по сути советского) романа, любитель упомянутого московского района, красивых женщин и характерной музыки. Слишком человеколюбивый для демона и слишком музыкальный для нашего нечуткого мира. Настолько музыкальный, что начинает думать и чувствовать музыкой…

Встречала сравнение данного романа с булгаковским «Мастером и Маргаритой», но не верьте - Орлов так высоко не замахивался. Тем не менее книжка получилась занятной, и в ней есть много хорошего - мыслей, диалогов, самокопаний, искренности. Много жизни и музыки. Цитатно.

* И вот является на стол узбекский плов в огромной чаше, горячий, словно бы живой, рисинка от рисинки в нём отделились, мяса и жира в меру, чёрными капельками там и сям виднеется барбарис, доставленный из Ташкента, и головки чеснока, сочные и сохранившие аромат, выглядывают из желтоватых россыпей риса. А дух какой! Такой дух, что и в кишлаках под Самаркандом понимающие люди наверняка теперь стоят лицом к Москве.

* … он так ни разу не сыграл сочинение Переслигина от начала до конца. А ведь хотел. Данилов взял альт. Открыл ноты Переслигина. И минуты через две забыл обо всём. И звучала в нём музыка. И была в ней воля, и была в ней печаль, и солнечные блики разбивались в невиданные цвета на гранях хрусталя, и ветер бил оторванным куском железа по крыше, и кружева вязались на коклюшках, и кашель рвал грудь, и тормоза скрипели, и дождь тёплыми каплями скатывался за шиворот, и женское лицо светилось, и была гармония… Сосед Клементьев, духовик из детской оперы, возмущённо забарабанил по стене, разбуженный и злой…

* И ещё. Вся старая музыка так или иначе - отражение какой-никакой, а гармонии. Но разве мир - гармония? Разве жизнь - гармония? Ах, Володя, не кричи губы. Уволь! Где уж тут гармония. Лев терзает лань, жирные злаки растут на братских могилах, женщина торгует телом, пьяная рука калечит ребёнка, альтист Чехонин лижет штиблеты главному дирижёру, чтобы именно он, а не ты, Данилов, поехал на гастроли в Италию! Гармония!

* Мысли, в особенности в людском обиходе, чаще всего становятся известны благодаря их словесному выражению. Но слово, притом скованное привычками языка, примитивно и бедно, оно передаёт лишь часть мысли, иногда и не самую существенную, а само движение мысли, её жизнь, её трепет, и вовсе не передаёт. Именно музыка, был уверен Данилов, тут куда вернее. Для него, альтиста Данилова, - без всяких сомнений.

* Почему-то Данилов был в уверенности, что найдёт старика [отца-демона] возле скалы, где он явился ему. Нет, там старца не было. Данилов спустился в ущелье, там и увидел старика. Он лежал на камнях, лицом к небу. «Не разбился ли?» - забеспокоился Данилов. Совсем подойти к старику Данилов не решился… Но произошло преобразование. Теперь перед Даниловым лежал смуглый обнаженный юноша. Тело его могло стать моделью для Праксителя. Юноша поднял веки. Глаза его были усталые и печальные. «Он поверженный!» - как открытие пришло к Данилову…

* * *

Занятная книжка.

Судьба Шарля Лонсевиля. Константин Паустовский. Издательство «Детская литература», 1935.

Не знаю, какие у вас взаимоотношения с Паустовским, а для меня он долгое время был каким-то… забываемым. В памяти его произведения не задерживались. Это объяснимо: в школьной программе он соседствует с другими раннесоветскими писателями, а они мной в принципе плохо запоминались. Много нравоучений, категоричность, сомнительные метания с однозначной победой правильно-правых, что такое хорошо и что такое плохо… В общем, тоска.

А потом мне рассказали про «Книгу скитаний». Про «Беспокойную юность». Про «Колхиду». И когда получилось забыть о заказах, временной принадлежности и неизбежном следовании курсу, то вдруг обнаружилось, что Паустовский пишет тонко, почти изощренно, будучи способен парой фраз описать панорамный пейзаж или смену времён года или даже цивилизаций.

«Судьба…» - это тоже заказ, от Горького, к моменту и согласно указу, но в данном случае Константин Георгиевич решил чуть приукрасить печальную жизнь французского инженера и бывшего солдата Наполеона на Александровском заводе в Петрозаводске. Мягко говоря. Потому как выяснилось, что Лонсевиля не был Шарлем, не был инженером и не служил в армии Наполеона. Но кому есть дело до таких мелочей, если книжку должны были читать новые люди, с непосредственным, почти детским восприятием, жаждой изменений и верой в правое дело революции?

Цитатно.

* - Последствия свободы, равенства и братства столь очевидны и отвратительны, - сказал он, перебирая бляшки, - что жестокость необходима. Вы - джентельмен, и я хочу говорить с вами свободно. Россию можно назвать страной не столь жестокой, сколь несчастной. Беззаконие господствует сверху донизу…

* Гаскойн добросовестно отливал [из чугуна] цветочные вазы, [скульптуры] дельфинов и нимф, бюсты [императора] Павла с вздернутыми ноздрями и кандалы для каторжан. Вазы принимались по внешнему виду, кандалы - по звону. Лучшими считали те, что звенели от малейшего прикосновения.

* Жить было обидно и подло.

* Я убедился, что Россия живет ожиданием чуда. О чуде гнусаво бормочут монахини, оплакивая мёртвых. О чуде возглашают в церквах спившиеся певчие. Чудо предсказывают нищие, чья одежда блестит от лампадного масла - их здесь почитают святыми и называют странниками. Наконец, о чудесных капризах царей любят рассказывать старые солдаты, облысевшие от тяжелых париков. Иногда я ловлю себя на глупой мысли, что действительно только чудо может спасти этих крестьян…

* Рашель, я впервые увидела людей, столь же полных нервическим ощущением нашего грозного времени… Я встретила русских, соединявших в себе гражданскую доблесть с самой привлекательной мягкостью славянской натуры.

* * *

Интересная книжка. Интересный Паустовский.

Записки белого офицера. С. Шидловский. Издательство «Алетейя», 2022.

Очередная дневниковая книжка, опять с белой стороны, опять офицерская. Но повторюсь, тогда, во времена Гражданской войны писали все, кто умел писать: вели дневники, собирали записки, отправляли письма, открытки и телеграммы. Шидловский тоже писал, составил рукопись, но превращать ее в книгу не думал - это сделал его сын, обнаружив записи в семейном архиве.

Однако по сравнению со всеми ранее прочитанными эта книжка, пожалуй, самая безэмоциональная, сдержанная, по-военному лаконичная. Вышли туда-то, расположились там-то, взяли станицу такую-то, в трофеях - двадцать орудий, двести пленных, часть расстреляли, остальных распределили по тылам. Прям видишь: цепкий взгляд, четкие движения, офицерская выправка. Даже горечь поражения у него лишена эмоций, просто констатация. И только редкие эпизоды с описанием «интересных случаев» выдают в авторе обычного чувствующего человека.

Цитировать такого сложно, но тем ценнее цитаты. Тем больше ощущается в них несказанное.

* … Ночью нашёл сильный туман и местные жители, боясь реквизиции лошадей, выгнали весь свой табун в поле. Вскоре большевики начали наступление и были замечены лишь при самом входе в деревню [Татанай]. Мы все в это время спали, и пришлось, наспех одевшись, вылетать из деревни под сильным обстрелом. Мне было непонятно, почему большевики ночью не окружили деревню. Потом же, когда мы снова заняли Татанай, мне жители рассказывали, что обходная красная колонна наткнулась в тумане на табун, приняла его за нашу кавалерию и поспешно отступила…

* Как сейчас помню один из эпизодов этого дня: ведут пленного красноармейца раненого в голову ударом шашки, всё лицо у него в крови, проводят его мимо эскадрона кирасир Его Величества и вдруг вижу - какой-то солдат соскакивает с лошади, подбегает к пленному, обнимает и целует его. Оказалось, что это были родные братья.

* Даже в Харькове в это время стал заметен недостаток людей, могущих и способных занимать ответственные посты в гражданском и военном тыловом управлениях вновь занимаемых областей. Приходилось назначать людей неизвестных, часто не отвечающих элементарным требованиям порядочности, знания и опыта. Нужно сказать, что в этом отчасти был виноват главнокомандующий - человек безупречный и честный, но не умевший подбирать себе помощников и исполнителей… Отчасти виной этому была его демократичность, а, как известно, наши демократы по больше части не способны к государственному строительству и управлению.

* До нашего прихода здесь действовали известные повстанческие отряды некого атамана Ангела, впоследствии присоединившегося к нам. Из действовавших же против нас в данное время большевистских повстанческих отрядов самый известный был отряд Шубы - уголовного преступника, сосланного за грабёж в Сибирь до революции.

* Никогда не забуду картины набережной и молов покидаемого Новороссийска. На молах люди, тщетно ждущие пароходов, плачущие, кричащие, некоторые бросались в воду и пытались доплыть до корабля. На набережной - непроходимые баррикады из запряженных коней, повозок, оставленной амуниции. Среди них и наши кони, бросать которых было страшно тяжело. И всё это на фоне горящих цейхгаузов, дым столбами поднимался вверх, казалось, что пылает полгорода…

* * *

Своеобразная, но важная книжка.

Завтра напишу про книжку.
Это нечто…