Вишнёвый сад. А. Чехов. Издательство АСТ, 2022.

Начну эмоционально. Разве можно в школе, когда проходят по программе данное произведение, проникнуться его сутью? Понять метания Раневской, монологи ее брата Гаева, просоциалистические взгляды студента Трофимова и полумонашеские-полустародевные неудовлетворенные желания Вари?

А Лопахин - да, согласна, он воспринимается как неотесанный мужик, покусившийся на ранее-барское добро, поедающий деньги и жаждающий реванша за крепостнические невзгоды, а толку? Все эти метания современному старшекласснику малопонятны, ему сложно критически осмыслить нюансы характера, поведения и замыслов этого персонажа, его неприкаянность и нежелание мириться с действительностью. Переделать, переделить, перелатать...

В целом, произведение - погребальная песнь ранее шедшего, уже уходящего поколения, уходящего с сожалением о самом себе. Тут и ностальгия, и брюзжание, и тоска. Но это красивая песнь… И пьеса - словно ода неприкаянности.

Цитатно.

* Ты, Епиходов, очень умный человек, и очень страшный; тебя должны безумно любить женщины.

* Зачем так много пить, Лёня? Зачем так много есть? Зачем так много говорить?

* Финч: Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев: Перед каким несчастьем?
Фирс: Перед волей.

* Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно… везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота... И, очевидно, все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим… Есть только грязь, пошлость, азиатчина... Я боюсь и не люблю очень серьезных физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!

* … Оставь, оставь... Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
Лопахин: Дойдешь?
Трофимов: Дойду.

* * *

Многослойное, сложное произведение. Отличная книжка.

Я жгу Париж. Бруно Ясенский. Перевод автора. Курское книжное издательство, 1963.

Бруно Ясенский, он же Виктор Яковлевич Зисман (и кажется, после этого можно не узнавать биографию писателя - и так понятно, что там трагедия) - писатель, меня удививший. Фанатично верящий в светлое будущее коммунизма, искренне, «до клокотанья» © ненавидящий любую эксплуатацию и бурно приветствующий стремление к сбрасыванию буржуазного ига, он кажется ненастоящим. Неужели можно быть настолько покорённым идеей?

Можно. Париж, о котором Ясенский пишет в пику Полю Морану, дважды высылал его за пределы Франции именно за прокоммунистические идеи. Ранее родная ему Польша избавилась от писателя за пропаганду и идейность. В великом и прекрасном СССР Ясенского отправляли на значимые проекты убеждать и воздействовать, попутно собирая материал для правильных произведений… Думаю, понятно, что закончилось всё в 1937 году и очень плохо?

И при этом он всегда был настоящим. Не притворялся. Писал в газеты и лично Сталину, бузил, возмущался, требовал правды. По слогу был одновременно похож на Оруэлла, Камю и Хэмингуэя, чрезвычайно талантлив в образности и описаниях. И драматичен. Например - спойлер! - в Париже умирают все, кроме идеи. Цитатно.

* Мир, как плохо свинченная машина, больше портит, чем производит. Так дальше нельзя. Надо раскрутить все, до последних винтиков; что непригодно - отбросить, раскрутив - свинтить вновь на славу. Чертежи ждут готовые, у монтеров чешутся руки, только твердое заржавленное железо не пускает. Вросло, срослось по швам тканью ржавчины, - каждый винт придется отрывать зубами. И в черной продымленной коробке камеры лентой феерического фильма развертывался миф о перестроенном на новый лад мире…

* На улицах было людно, душно и скучно бездельной пыльной скукой каникул. Был тот период парижского лета после «Гран-При», когда из разогретого тела Парижа вместе с потом и водой испаряются последние шарики голубой крови, оседая в предусмотрительно приготовленные для этой цели резервуары: Довиль, Трувиль и Биарриц, и кровь Парижа постепенно становится определенно красной - краснотой городского простолюдина.

* В раздумье перелистал несколько страниц. Задержался на последней заметке - относительно образования на территории площади Пигаль и окружающих ее улиц новой автономной негритянской республики, основанной неграми Монмартра (джаз-бандистами и швейцарами) в знак протеста против образования на территории центральных кварталов негрофобской американской власти. По рассказам очевидцев, каждому белому, пойманному в пределах нового государства, негры отрезают голову с соблюдением всех церемоний, перенятых у Ку-клукс-клана.

* На третий день остров Ситэ стал свидетелем первой в истории человечества демонстрации безработной полиции. Толпа безработных синих человечков широкой рекой разлилась по всему острову, задерживаясь перед префектурой. Впереди шествия демонстранты несли знамена с лозунгами: «Республика умерла - да здравствует республика!», «Требуем какого-либо правительства», «Полиция без правительства это трамвай без электростанции» и т. п…

* Две недели спустя радио принесло известие о пожаре Парижа. На возвышенности, на холмы Франции
высыпали толпы французов взглянуть на пожар. Огонь черной спиральной пружиной дыма бил в небо, пока подожжённое небо, как горящая соломенная крыша, не рухнуло, покрывая город черной косматой папахой. Это было незабываемое зрелище.

* * *

Хорошая, пусть и очень красная книжка. Читая, нужно думать и просеивать… Теперь надо прочитать его же «Заговор равнодушных» от 1937-го года.
#conread1920

Я жгу Москву. Поль Моран. Перевод М. Яснова. Издательство «Ладомир», 1999.

Повторюсь, Ясенский писал свой «Париж», вдохновившись «памфлетом Поля Морана «Я жгу Москву». Точнее, негодуя по поводу. Тогда, в 1925-ом вся Москва негодовала по этому поводу.

Кто такой Поль Моран? Мы забыли, а с 1920-х он был эссеистом-звездой, журналистом, писателем и дипломатом. Хороший знакомый Пруста, Кокто, Сартра и, вроде, француз, но с уверенными русскими корнями и неуверенным русским языком. Впрочем, понятно, почему забыли: помимо пасквилей на советское общество он был известен национализмом, в период Второй мировой имел странные отношения с Францией и не скрывал свои антисемитские наклонности. Да и вообще был слишком классически-скабрезным французом. Фи.

В чем же скандальность памфлета? Во-первых, Моран описал действительность Москвы 20-х, не пытаясь что-то замаскировать, ещё и акцентируя. Во-вторых, общаясь с представителями московской богемы, сделал их героями своего произведения, лишь изменив имена, но не изменив привычки, поведение и образ жизни. Все угадали всех! А в-третьих, описал всё перечисленное так мерзко-прекрасно, что хотелось отхлестать его по щекам последними шёлковыми перчатками. Хам, повеса и лжец!

Говорят, Маяковский грозился, что выпустит книгу, где на одной половине листа будет опус Морана, а на другой - описание как оно было на самом деле. Цитатно.

* Мы познакомились на скачках, на Большом Красном Дерби, но увидеть её в тот раз мне не удалось. Зимой конные сборища кончаются, как правило, затемно, при фонарях, потому что вытащить ленивых московских спортсменов из постели раньше полудня невозможно... Электрические шары освещали только белоснежную беговую дорожку. Небо набухло похожими на тесто тучами. Была оттепель, и среди нагромождения колес - скачки были с колесницами, - среди дымков от жаровен, снега, грязи и криков жокеи-победители уже отделялись от общей массы, торопя лошадей, разбивавших своими копытами подтаивающий лёд…

* Я уже готов был дать волю своему веселью, но тут впервые заметил то, что поражало меня потом ещё много раз в новой России: никто не смеялся. Это придавало толпе в театральных залах и на улице какой-то принужденный вид, не лишенный величия.

* Мы брели по грязному снегу, превратившемуся в желтую заледеневшую корку. Это кофейное парфе кончилось только на Красной площади. Ломбардские стены Кремля вздымали напоказ свои двурогие зубцы, башни… а над ними высились золотые луковицы и зеленый фаянс колоколен, освещенные снизу, словно артисты огнями рампы. Надо всем этим итальянским акрополем, бесшумно и эффектно хлопая в темном воздухе своим багряным языком, развевалось подсвеченное изнутри невидимым огнем знамя. Мы уже миновали мавзолей Ленина… По обеим сторонам от входа в усыпальницу несли караул два солдата, прямые и неподвижные, как мороженые осетры на лотке.

* Гольдвассер [Маяковский] издали окликает ощетинившегося ребенка с опухшими желёзками, который смотрит на знаменитого писателя глазами магазинного воришки.
- Как тебя зовут, товарищ?
- Иосиф Антонович.
- Ты откуда?
- Из Одессы.
- Привез нам холеру?
- Почти. Привез стихи…

* Я, как заправский мятежник, завопил, стоя в санях:
- Долой диктатуру! Да здравствует свобода!..
- Братья, - обратился я к ним на своем неуверенном русском языке, - предвещаю вам наступление лучшей эры.
На миг все оторопели. Только кучера - они все реакционеры - ухмылялись.
- У него не все дома, - сказал кто-то из них.
… Я увидел, как сзади ко мне робко приблизилась женщина, потом двое мужчин.
Мне стало ясно: пришел час расплаты. Я обернулся, готовый вступить в безнадежную схватку.
- Вы же видите, - сказала женщина. - Бедняга не в своем уме.
- Блаженненький, - подхватил кто-то.
Ситуация прояснилась. Никто и не думал меня хватать; подошедшие молитвенно сложили руки.
- Благослови нас, - попросили они.
По улице между тем распространился слух, что я буду творить чудеса. Кто-то уже целовал край моей шубы.

* * *

Прекрасная книжка.
#conread1920

P. S.: в 1933 году по сценарию Поля Морана сняли фильм «Дон Кихот». В главной роли был… Фёдор Шаляпин.

Московский дневник. Вальтер Беньямин. Перевод С. Ромашко. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2021.

Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть и не всегда достоверными), чем официально признанная документальная летопись.

Дневник Беньямина был написан на рубеже 1926-1927, когда этот немецкий философ, эссеист, теоретик массмедиа и литературный критик, какое-то время склоняющийся к коммунизму, приехал в Москву. Стало быть, приехал за начавшимся коммунизмом? Ну, как вам сказать…

У коммунизма были светлые глаза, нежный овал лица и звали его Ася. Ася или Анна Лацис, латышская марксистка, театральный функционер, режиссёр, актриса, соратник Толлера, Пискатора и Брехта. Яркая, разносторонняя, неуспокоенная, романтично-убежденная в светлом, пусть и сложно достижимом будущем социалистка. А рядом - Райх, Коган, Бассехес, Бартрам, Мейерхольд, юный Советский Союз и холодная рождественская Москва с нэпманами, неуловимыми проститутками, нищими, ресторанами, многочисленными театрами и уже молчащими колокольнями при опустошенных храмах.

Пишет Вальтер прекрасно. Кто-то скажет «занудно», но так может показаться лишь от непогруженности в контекст. У него замечательная наблюдательность и театральное, сценическое видение. А ещё он коллекционировал игрушки, что вкупе с его трагической биографией трогательно и по-светлому печально. Удивительная жизнь… Цитатно.

* Ничто [в России] не происходит так, как было назначено и как того ожидают, - это банальное выражение сложности жизни с такой неотвратимостью и так мощно подтверждается здесь на каждом шагу, что русский фатализм очень скоро становится понятным.

* … мы попросили разбудить нас утром, между швейцаром и Райхом состоялся шекспировский диалог о том, что такое «разбудить». Этот человек в ответ на вопрос, нельзя ли разбудить нас утром, сказал: «Если мы об этом будем помнить, то разбудим. Если же не будем помнить, то не разбудим. Чаще всего мы помним и, стало быть, будим. Но и бывает, конечно, иногда, что мы забываем. Тогда мы не будим. Вообще-то мы не обязаны, но если вовремя спохватимся, то тогда конечно…». В конце концов нас, конечно, не разбудили и объяснили это так: «Вы ведь и так уже проснулись, чего ж было будить».

* В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы… Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся ещё ярче, чем пёстрые покрывала или сырое мясо. Поскольку всё это является частью торговли бумажными изделиями и картинами, ларьки с иконами расположены рядом с рядами бумажных товаров, так что они со всех сторон окружены портретами Ленина, словно арестованные жандармами. И здесь [же] рождественские розы…

* Ещё с одним странным словом я познакомился в тот же вечер. Это выражение «бывшие люди», обозначающее тех представителей буржуазных кругов, которые потеряли своё положение в результате революции и не смогли приспособиться к новым условиям.

* В поворотный момент исторических событий, если не определяемый, то означенный фактом «Советская Россия», совершенно невозможно обсуждать, какая действительность лучше или же чья воля направлена в лучшую сторону. Речь может быть только о том, какая действительность внутренне конвергентна правде? Какая правда внутренне готова сойтись с действительностью? Только тот, кто даст на это ясный ответ, «объективен».

* * *

Отличная книжка.
#conread1920

P.S.: в маргинемском издании использованы прекрасные фото Родченко, Ильфа и прочих, но советую поискать в инете скан оригинальной книжки - там есть, что посмотреть.

Звук падающих вещей. Хуан Габриэль Васкес. Перевод М. Кожухова (выбираю именно этот вариант перевода, а не М. Малинской). Издательство «Лайвбук», 2022.

Повторюсь, что моей литературной слабостью являются латиноамериканцы. Вижу книжку колумбийца, чилийца, аргентинца, кубинца, бразильца - хватаю, и меня не надо убеждать в ценности. А тут ещё и перевод Михаила Кожухова, которого искренне уважаю, потому шансов пройти мимо не было.

Начну с критики. Хуан Габриэль Васкес - клёвый чувак, и его называют одним из самых значимых современных писателей Латинской Америки, но он не Маркес. Что бы ни говорили на эту тему маститые эксперты (у них любой латиноамериканец, способный ладно создавать тексты, сразу удостаивается титула «новый Маркес»). Учтём это, абстрагируемся и попытаемся распробовать, что же написал Васкес.

В его наследии уже сотни страниц политических комментариев, ибо Хуан ещё и журналист-обозреватель, но и его книги, и его обозрения пронизаны болью. Это одновременно и переживание за судьбу родной Колумбии, которую лихорадит последние семьдесят лет, и собственная эгоцентричная боль, которая сочится из произведений всех колумбийцев, - боль человека-живущего-в-опасности. Потому что это Колумбия.

В этой книжке такая боль - ключевая тема. Она отличается по интенсивности, не всегда заканчивается исцелением, но всегда имеет последствия. И скажу сразу: главный герой с последствиями не справляется. Тем интереснее; много ли вы знаете книг, где герой - ну, так себе?

Цитатно.

* [Бегемот] сбежал из старого зоопарка Пабло Эскобара… В прессе и на телеэкранах представители властей перечисляли болезни, которые способен распространить [бегемот]… а в богатых кварталах Боготы появились футболки с надписью «Save the hippos».

* - Так он был в тюрьме?
- Только что вышел. Провёл там лет двадцать, говорят…
Я посчитал, что едва научился ходить, когда [он] попал в тюрьму, да и кого не тронет мысль о том, что ты вырос, получил образование, открыл для себя секс и, возможно, смерть… у тебя были любовницы, ты пережил болезненные разрывы отношений, познал удовольствие и раскаяние от принятых решений, обнаружил у себя способность причинять боль, наслаждаться этим или чувствовать свою вину, - и всё это же время некто прожил без каких-либо открытий и не получил никаких новых знаний, что само по себе тяжкий приговор. Прожитая, выстраданная тобой жизнь, ускользающая из твоих рук, а рядом - чья-то другая, никак не прожитая жизнь.

* И вот я одна, я осталась одна, нет больше никого между мной и смертью. Это и значит остаться сиротой: когда перед тобой больше никого нет, ты следующий в очереди.

* … колумбийцы, жаловалась Элейн, считали, что работа Корпуса мира заключается в том, чтобы делать за них то, что им самим делать лень или трудно.
- Это колониальный менталитет, - жаловалась она Рикардо, когда они говорили об этом. - Они за столько лет настолько привыкли, что кто-то другой всё за них сделает, что от этого быстро не избавишься.

* Я думал об этом в темноте комнаты, хотя думать в темноте не рекомендуется: всё представляется более значительным и серьёзным, чем на самом деле, болезни кажутся опаснее, зло ближе, недостаток любви острее, одиночество глубже. Вот почему мы хотим, чтобы по ночам рядом с нами кто-то был…

* * *

Интересная книжка.

P. S.: и критика в сторону наших издательств. Книги переводим, печатаем, а биографию на русский язык до сих пор ни один не перевёл [ворчит].

Война с саламандрами. Карел Чапек. Перевод А. Гуровича. Издательство «Правда», 1981 год.

В последнее время эту антиутопию вспоминают лишь немногим реже, чем оруэлловские произведения. И я, вроде, с контекстом упоминаний согласна, а с другой…

Чапек, будучи антифашистом, весь свой талант направил на описание худшего, что было в окружающей его и всё более мрачно-сгущающейся действительности (а это, напомню, Чехия, 1935 год). Но только ли? Ведь «Война…» - это не только про фашизм как таковой. Это про метрополии и колониальную зависимость, про метастазы капитализма и работорговлю, изврат социализма и предсказание лютого давления профсоюзов. И про жестокость, жуткую невероятную жестокость Человека по отношению к Живому, будь то куст, моллюск, животное или другой человек. Эдакий человеческий геноцид вселенной. И пусть даже камни плачут.

При этом сам Чапек не избавился ни от классовой зависимости, ни от имперского шовинизма, пусть и в остаточном проявлении - почитайте части, в которых он вскользь описывает аборигенов далеких островов. Однако простим, потому как животных в лице саламандр он искренне любит, по поводу жизни в первой половине ХХ века метко иронизирует и прямо заявляет, что главное зло мира - человек. Впрочем, он же - его спасение. Цитатно.

* Названная саламандра умеет читать, но только вечерние газеты. Интересуется теми же вопросами, что и средний англичанин, и реагирует на них подобным же образом, то есть в соответствии с общепринятыми, традиционными взглядами… Ни в коем случае не следует переоценивать её интеллект, так как он ни в чём не превосходит интеллекта среднего человека наших дней.

* Если не считать петушиной горделивости… природа у большинства животных видов наделила превосходством жизненных сил именно самок. Самцы существуют для собственного удовольствия и для того, чтобы убивать…

* Я никогда не видал саламандры; но уверен, что у созданий, не имеющих своей музыки, нет и души (Тосканини).
Души у них, безусловно, нет. В этом они сходны с человеком (Ваш Бернард Шоу).

* … германская печать начала усердно заниматься балтийской саламандрой. Главным образом подчеркивалось, что именно под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип, который природа, бесспорно, поставила над всеми другими саламандрами… От исполинской саламандры - к сверхсаламандре, - так звучал тогдашний крылатый лозунг.

* - Были бы только саламандры против людей - тогда ещё, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей - этого, брат, не остановишь…
- Слушай, а он в самом деле саламандра?
- Нет. Верховный Саламандр - человек. Его настоящее имя - Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем…

* * *

Хорошая книжка. Злобная, но хорошая.