Записки белого офицера. С. Шидловский. Издательство «Алетейя», 2022.
Очередная дневниковая книжка, опять с белой стороны, опять офицерская. Но повторюсь, тогда, во времена Гражданской войны писали все, кто умел писать: вели дневники, собирали записки, отправляли письма, открытки и телеграммы. Шидловский тоже писал, составил рукопись, но превращать ее в книгу не думал - это сделал его сын, обнаружив записи в семейном архиве.
Однако по сравнению со всеми ранее прочитанными эта книжка, пожалуй, самая безэмоциональная, сдержанная, по-военному лаконичная. Вышли туда-то, расположились там-то, взяли станицу такую-то, в трофеях - двадцать орудий, двести пленных, часть расстреляли, остальных распределили по тылам. Прям видишь: цепкий взгляд, четкие движения, офицерская выправка. Даже горечь поражения у него лишена эмоций, просто констатация. И только редкие эпизоды с описанием «интересных случаев» выдают в авторе обычного чувствующего человека.
Цитировать такого сложно, но тем ценнее цитаты. Тем больше ощущается в них несказанное.
* … Ночью нашёл сильный туман и местные жители, боясь реквизиции лошадей, выгнали весь свой табун в поле. Вскоре большевики начали наступление и были замечены лишь при самом входе в деревню [Татанай]. Мы все в это время спали, и пришлось, наспех одевшись, вылетать из деревни под сильным обстрелом. Мне было непонятно, почему большевики ночью не окружили деревню. Потом же, когда мы снова заняли Татанай, мне жители рассказывали, что обходная красная колонна наткнулась в тумане на табун, приняла его за нашу кавалерию и поспешно отступила…
* Как сейчас помню один из эпизодов этого дня: ведут пленного красноармейца раненого в голову ударом шашки, всё лицо у него в крови, проводят его мимо эскадрона кирасир Его Величества и вдруг вижу - какой-то солдат соскакивает с лошади, подбегает к пленному, обнимает и целует его. Оказалось, что это были родные братья.
* Даже в Харькове в это время стал заметен недостаток людей, могущих и способных занимать ответственные посты в гражданском и военном тыловом управлениях вновь занимаемых областей. Приходилось назначать людей неизвестных, часто не отвечающих элементарным требованиям порядочности, знания и опыта. Нужно сказать, что в этом отчасти был виноват главнокомандующий - человек безупречный и честный, но не умевший подбирать себе помощников и исполнителей… Отчасти виной этому была его демократичность, а, как известно, наши демократы по больше части не способны к государственному строительству и управлению.
* До нашего прихода здесь действовали известные повстанческие отряды некого атамана Ангела, впоследствии присоединившегося к нам. Из действовавших же против нас в данное время большевистских повстанческих отрядов самый известный был отряд Шубы - уголовного преступника, сосланного за грабёж в Сибирь до революции.
* Никогда не забуду картины набережной и молов покидаемого Новороссийска. На молах люди, тщетно ждущие пароходов, плачущие, кричащие, некоторые бросались в воду и пытались доплыть до корабля. На набережной - непроходимые баррикады из запряженных коней, повозок, оставленной амуниции. Среди них и наши кони, бросать которых было страшно тяжело. И всё это на фоне горящих цейхгаузов, дым столбами поднимался вверх, казалось, что пылает полгорода…
* * *
Своеобразная, но важная книжка.
Очередная дневниковая книжка, опять с белой стороны, опять офицерская. Но повторюсь, тогда, во времена Гражданской войны писали все, кто умел писать: вели дневники, собирали записки, отправляли письма, открытки и телеграммы. Шидловский тоже писал, составил рукопись, но превращать ее в книгу не думал - это сделал его сын, обнаружив записи в семейном архиве.
Однако по сравнению со всеми ранее прочитанными эта книжка, пожалуй, самая безэмоциональная, сдержанная, по-военному лаконичная. Вышли туда-то, расположились там-то, взяли станицу такую-то, в трофеях - двадцать орудий, двести пленных, часть расстреляли, остальных распределили по тылам. Прям видишь: цепкий взгляд, четкие движения, офицерская выправка. Даже горечь поражения у него лишена эмоций, просто констатация. И только редкие эпизоды с описанием «интересных случаев» выдают в авторе обычного чувствующего человека.
Цитировать такого сложно, но тем ценнее цитаты. Тем больше ощущается в них несказанное.
* … Ночью нашёл сильный туман и местные жители, боясь реквизиции лошадей, выгнали весь свой табун в поле. Вскоре большевики начали наступление и были замечены лишь при самом входе в деревню [Татанай]. Мы все в это время спали, и пришлось, наспех одевшись, вылетать из деревни под сильным обстрелом. Мне было непонятно, почему большевики ночью не окружили деревню. Потом же, когда мы снова заняли Татанай, мне жители рассказывали, что обходная красная колонна наткнулась в тумане на табун, приняла его за нашу кавалерию и поспешно отступила…
* Как сейчас помню один из эпизодов этого дня: ведут пленного красноармейца раненого в голову ударом шашки, всё лицо у него в крови, проводят его мимо эскадрона кирасир Его Величества и вдруг вижу - какой-то солдат соскакивает с лошади, подбегает к пленному, обнимает и целует его. Оказалось, что это были родные братья.
* Даже в Харькове в это время стал заметен недостаток людей, могущих и способных занимать ответственные посты в гражданском и военном тыловом управлениях вновь занимаемых областей. Приходилось назначать людей неизвестных, часто не отвечающих элементарным требованиям порядочности, знания и опыта. Нужно сказать, что в этом отчасти был виноват главнокомандующий - человек безупречный и честный, но не умевший подбирать себе помощников и исполнителей… Отчасти виной этому была его демократичность, а, как известно, наши демократы по больше части не способны к государственному строительству и управлению.
* До нашего прихода здесь действовали известные повстанческие отряды некого атамана Ангела, впоследствии присоединившегося к нам. Из действовавших же против нас в данное время большевистских повстанческих отрядов самый известный был отряд Шубы - уголовного преступника, сосланного за грабёж в Сибирь до революции.
* Никогда не забуду картины набережной и молов покидаемого Новороссийска. На молах люди, тщетно ждущие пароходов, плачущие, кричащие, некоторые бросались в воду и пытались доплыть до корабля. На набережной - непроходимые баррикады из запряженных коней, повозок, оставленной амуниции. Среди них и наши кони, бросать которых было страшно тяжело. И всё это на фоне горящих цейхгаузов, дым столбами поднимался вверх, казалось, что пылает полгорода…
* * *
Своеобразная, но важная книжка.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Завтра напишу про книжку.
Это нечто…
Это нечто…
Пытаясь проснуться. Павел Пепперштейн и Нейро Пепперштейн. Издательство «Individuum», 2022.
Честно признаюсь, книжку купила исключительно из любопытства: давно хотелось узнать, а как оно будет, что получится, если литературное произведение возьмётся писать нейросеть? С картинками она давно работает, но визуальный материал, в каком-то смысле, проще, ибо его миксование и восприятие примитивно-первично, как восприятие вкуса, звука, света. Да и удивить нас после сюрреалистов-экспрессионистов-примитивистов почти невозможно. А вот текст…
С Пепперштейном-художником я как-то свыклась и определилась. Он мне по-прежнему не нравится, но пусть будет. А вот к Пепперштейну-писателю я пока не знаю как относиться. С одной стороны, его текстовые произведения столь же шизофреничны, сколь шизофренична его графика (которая мне не нравится), а с другой - как автор он пронзительно-гениален, и в этом случае шизофреничность выступает ширмой, вуалью, которая не перекрывает, а лишь размыто заслоняет суть.
И вот только ты готов признать Пепперштейна-писателя, как на сцену выходит Пепперштейн-нейросеть. И тут уж…
Простите за пространное вступление. Про книжку. Книжка до одури странная, рассказы в ней - человека и сети - перемешаны, идентифицировать автора предлагают читателю. Содержание - очень на любителя, но здесь помним, что Пепперштейн вообще очень на любителя. Однако книжку рекомендую прочитать, чтобы особенно остро осознать, куда мы - как думающее, читающее общество - двигаемся. Ибо нейросети обучаются, а мы… Цитатно.
* - Это хранилище памяти. Ваша душа вернулась к вам, и вы сможете вспомнить всё, что видели.
- А что они там хранили?
- Какая вам разница? - ответил врач равнодушно. - Главное - что они это хранили.
* … И сразу все расслабились, рассмеялись, загомонили, окунулись во флирт, в атеизм, в пирожные, в поэзию, в округлые жесты, в маленький алкоголь, в политические новости, в магию вечера, в блеск и сверкание человеческой повседневности.
* Усадьба графская, хоть и весьма внушительных размеров, казалось унылою и запущенною… Подъехав поближе, Мерещаев перегнулся через край коляски и крикнул: «Эй! Барин-то ваш у себя?».
- Небось у себя, - ответил подьячий с каким-то дерзким и в то же время унылым выражением лица.
- А может статься, и не в себе, - отпустил остроту выступивший неожиданно из-за спин мужичков человек с мелкой бородкой…
* … Полчаса назад я убил Мишку-Медвежатника. Но я сделал это не ради развлечения, а ради искусства! Я растянул его шкуру на колышках у себя на заднем дворе. Так делают айны, так поступают сахалинские шаманы… Художник должен смело заглядывать в глубокое магическое прошлое, воспроизводя ритуалы священных жертвоприношений, пролагая при этом путь в прекрасное и жестокое будущее.
* - Есть много разных вещей в мире: птицы, чётки, женские ноги, портрет академика Левинсона, игральные карты, пробитые насквозь спицей, деревенские обитательницы с загадочными лицами, пенсне, море… А я решился на обратное рождение. Я никогда не открывал глаз. Но я вижу всё! Я хочу стать мукой! - так высказался Коболок.
* * *
Занятная книжка. И обязательно прочтите послесловие Павла. Вообще, книжку можно было выпускать только ради этого послесловия.
Честно признаюсь, книжку купила исключительно из любопытства: давно хотелось узнать, а как оно будет, что получится, если литературное произведение возьмётся писать нейросеть? С картинками она давно работает, но визуальный материал, в каком-то смысле, проще, ибо его миксование и восприятие примитивно-первично, как восприятие вкуса, звука, света. Да и удивить нас после сюрреалистов-экспрессионистов-примитивистов почти невозможно. А вот текст…
С Пепперштейном-художником я как-то свыклась и определилась. Он мне по-прежнему не нравится, но пусть будет. А вот к Пепперштейну-писателю я пока не знаю как относиться. С одной стороны, его текстовые произведения столь же шизофреничны, сколь шизофренична его графика (которая мне не нравится), а с другой - как автор он пронзительно-гениален, и в этом случае шизофреничность выступает ширмой, вуалью, которая не перекрывает, а лишь размыто заслоняет суть.
И вот только ты готов признать Пепперштейна-писателя, как на сцену выходит Пепперштейн-нейросеть. И тут уж…
Простите за пространное вступление. Про книжку. Книжка до одури странная, рассказы в ней - человека и сети - перемешаны, идентифицировать автора предлагают читателю. Содержание - очень на любителя, но здесь помним, что Пепперштейн вообще очень на любителя. Однако книжку рекомендую прочитать, чтобы особенно остро осознать, куда мы - как думающее, читающее общество - двигаемся. Ибо нейросети обучаются, а мы… Цитатно.
* - Это хранилище памяти. Ваша душа вернулась к вам, и вы сможете вспомнить всё, что видели.
- А что они там хранили?
- Какая вам разница? - ответил врач равнодушно. - Главное - что они это хранили.
* … И сразу все расслабились, рассмеялись, загомонили, окунулись во флирт, в атеизм, в пирожные, в поэзию, в округлые жесты, в маленький алкоголь, в политические новости, в магию вечера, в блеск и сверкание человеческой повседневности.
* Усадьба графская, хоть и весьма внушительных размеров, казалось унылою и запущенною… Подъехав поближе, Мерещаев перегнулся через край коляски и крикнул: «Эй! Барин-то ваш у себя?».
- Небось у себя, - ответил подьячий с каким-то дерзким и в то же время унылым выражением лица.
- А может статься, и не в себе, - отпустил остроту выступивший неожиданно из-за спин мужичков человек с мелкой бородкой…
* … Полчаса назад я убил Мишку-Медвежатника. Но я сделал это не ради развлечения, а ради искусства! Я растянул его шкуру на колышках у себя на заднем дворе. Так делают айны, так поступают сахалинские шаманы… Художник должен смело заглядывать в глубокое магическое прошлое, воспроизводя ритуалы священных жертвоприношений, пролагая при этом путь в прекрасное и жестокое будущее.
* - Есть много разных вещей в мире: птицы, чётки, женские ноги, портрет академика Левинсона, игральные карты, пробитые насквозь спицей, деревенские обитательницы с загадочными лицами, пенсне, море… А я решился на обратное рождение. Я никогда не открывал глаз. Но я вижу всё! Я хочу стать мукой! - так высказался Коболок.
* * *
Занятная книжка. И обязательно прочтите послесловие Павла. Вообще, книжку можно было выпускать только ради этого послесловия.
Саламбо. Гюстав Флобер. Перевод М. Никоновой. Издательство «Отечественный фронт», 1983.
Эту книжку настоятельно рекомендовал Виктор Гюго, последний романтик нашего мира, оспаривающий данное звание у Флобера (или наоборот). Гюго я склонна доверять - из-за его своеобразной любви к истории, шарлатанству и острому чутью литературного маркетолога-от-бога, потому было решено читать.
Что могу сказать… Не верьте тем, кто скажет, что книжка - о любви прекрасной дочки карфагенского суффета и дикаря-наёмника из Ливии, или что в ней рассказывается о доблести защитников и ярости осаждающих Карфаген, или что это - флоберовская версия пантеона карфагенских (и не только) богов и посвящённых им обрядов. Это всё, безусловно, присутствует, но ключевое в другом: в этой книжке Флобер от души наигрался с детализацией описаний. Тут тебе и пиршество варваров-наёмников с описанием вплоть до финика, и соблазнительный наряд богатой красавицы с детализацией до жемчужины, и резня на подступах к Карфагену с подробностями до рассеченного сухожилия. Красотища для читателей с богатым воображением, думающих картинками. Меня проняло.
Впрочем, книжка сложная по стилю и точно на любителя, который - вспомним начало поста - тоже романтик. Прям совсем романтик. Иначе не осилить.
Цитатно.
* Тут были люди разных наций … наряду с тяжелым дорийским говором раздавались кельтские голоса, грохотавшие, как боевые колесницы, ионийские окончания сталкивались с согласными пустыни, резкими, точно крики шакала. Грека можно было отличить по тонкому стану, египтянина – по высоким сутулым плечам, кантабра – по толстым икрам...
* По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться высокие дома, теснившиеся на склонах, точно стадо черных коз, спускающихся с гор. Пустынные улицы уходили вдаль; пальмы, выступая местами из-за стен, стояли неподвижно. Полные доверху водоемы казались серебряными щитами, брошенными во дворах. Маяк Гермейского мыса стал бледнеть… Все зашевелилось в разлившемся багрянце, ибо бог, точно раздирая себя, в потоке лучей проливал на Карфаген золотой дождь своей крови. Сверкали тараны галер, крыша Камона казалась охваченной пламенем, засветились огни в открывшихся храмах… В роще Танит ударяли в тамбурины священные блудницы, и у околицы Маппал задымились печи для обжигания глиняных гробов.
* [Украсть из храма покрывало богини] казалось чем-то совершенно необычайным. Меры предосторожности были недостаточны, потому что его считали невозможным. Страх охранял святилище гораздо вернее, чем стены.
* … его смутила одна мысль: он боялся, что, поклоняясь богу ливийцев, Аптукносу, он оскорбляет Молоха, и робко спросил Спендия, которому из двух следовало бы принести человеческую жертву.
- На всякий случай приноси жертвы обоим!
… В варварских войсках сталкивались все верования, как и все племена; поэтому воины всегда старались умилостивить богов других племен, чувствуя перед ними страх. Иные соединяли с верой своей родины чужие обряды… Но, разграбив много храмов, насмотревшись на множество народов и кровопролитий, некоторые переставали верить во что-либо, кроме рока и смерти, и засыпали вечером с безмятежностью хищных животных.
* … Рабы, служители храмов, открыли длинными крючками семь отделений, расположенных одно над другим по всему телу [идола] Ваала. В самое верхнее положили муку; во второе - двух голубей; в третье - обезьяну; в четвертое - барана; в пятое - овцу. А так как для шестого [в осажденном Карфагене] не оказалось быка, то туда положили дубленую шкуру, взятую из храма…
* * *
Странная, но хорошая книжка. И великий труд.
Эту книжку настоятельно рекомендовал Виктор Гюго, последний романтик нашего мира, оспаривающий данное звание у Флобера (или наоборот). Гюго я склонна доверять - из-за его своеобразной любви к истории, шарлатанству и острому чутью литературного маркетолога-от-бога, потому было решено читать.
Что могу сказать… Не верьте тем, кто скажет, что книжка - о любви прекрасной дочки карфагенского суффета и дикаря-наёмника из Ливии, или что в ней рассказывается о доблести защитников и ярости осаждающих Карфаген, или что это - флоберовская версия пантеона карфагенских (и не только) богов и посвящённых им обрядов. Это всё, безусловно, присутствует, но ключевое в другом: в этой книжке Флобер от души наигрался с детализацией описаний. Тут тебе и пиршество варваров-наёмников с описанием вплоть до финика, и соблазнительный наряд богатой красавицы с детализацией до жемчужины, и резня на подступах к Карфагену с подробностями до рассеченного сухожилия. Красотища для читателей с богатым воображением, думающих картинками. Меня проняло.
Впрочем, книжка сложная по стилю и точно на любителя, который - вспомним начало поста - тоже романтик. Прям совсем романтик. Иначе не осилить.
Цитатно.
* Тут были люди разных наций … наряду с тяжелым дорийским говором раздавались кельтские голоса, грохотавшие, как боевые колесницы, ионийские окончания сталкивались с согласными пустыни, резкими, точно крики шакала. Грека можно было отличить по тонкому стану, египтянина – по высоким сутулым плечам, кантабра – по толстым икрам...
* По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться высокие дома, теснившиеся на склонах, точно стадо черных коз, спускающихся с гор. Пустынные улицы уходили вдаль; пальмы, выступая местами из-за стен, стояли неподвижно. Полные доверху водоемы казались серебряными щитами, брошенными во дворах. Маяк Гермейского мыса стал бледнеть… Все зашевелилось в разлившемся багрянце, ибо бог, точно раздирая себя, в потоке лучей проливал на Карфаген золотой дождь своей крови. Сверкали тараны галер, крыша Камона казалась охваченной пламенем, засветились огни в открывшихся храмах… В роще Танит ударяли в тамбурины священные блудницы, и у околицы Маппал задымились печи для обжигания глиняных гробов.
* [Украсть из храма покрывало богини] казалось чем-то совершенно необычайным. Меры предосторожности были недостаточны, потому что его считали невозможным. Страх охранял святилище гораздо вернее, чем стены.
* … его смутила одна мысль: он боялся, что, поклоняясь богу ливийцев, Аптукносу, он оскорбляет Молоха, и робко спросил Спендия, которому из двух следовало бы принести человеческую жертву.
- На всякий случай приноси жертвы обоим!
… В варварских войсках сталкивались все верования, как и все племена; поэтому воины всегда старались умилостивить богов других племен, чувствуя перед ними страх. Иные соединяли с верой своей родины чужие обряды… Но, разграбив много храмов, насмотревшись на множество народов и кровопролитий, некоторые переставали верить во что-либо, кроме рока и смерти, и засыпали вечером с безмятежностью хищных животных.
* … Рабы, служители храмов, открыли длинными крючками семь отделений, расположенных одно над другим по всему телу [идола] Ваала. В самое верхнее положили муку; во второе - двух голубей; в третье - обезьяну; в четвертое - барана; в пятое - овцу. А так как для шестого [в осажденном Карфагене] не оказалось быка, то туда положили дубленую шкуру, взятую из храма…
* * *
Странная, но хорошая книжка. И великий труд.
Вишнёвый сад. А. Чехов. Издательство АСТ, 2022.
Начну эмоционально. Разве можно в школе, когда проходят по программе данное произведение, проникнуться его сутью? Понять метания Раневской, монологи ее брата Гаева, просоциалистические взгляды студента Трофимова и полумонашеские-полустародевные неудовлетворенные желания Вари?
А Лопахин - да, согласна, он воспринимается как неотесанный мужик, покусившийся на ранее-барское добро, поедающий деньги и жаждающий реванша за крепостнические невзгоды, а толку? Все эти метания современному старшекласснику малопонятны, ему сложно критически осмыслить нюансы характера, поведения и замыслов этого персонажа, его неприкаянность и нежелание мириться с действительностью. Переделать, переделить, перелатать...
В целом, произведение - погребальная песнь ранее шедшего, уже уходящего поколения, уходящего с сожалением о самом себе. Тут и ностальгия, и брюзжание, и тоска. Но это красивая песнь… И пьеса - словно ода неприкаянности.
Цитатно.
* Ты, Епиходов, очень умный человек, и очень страшный; тебя должны безумно любить женщины.
* Зачем так много пить, Лёня? Зачем так много есть? Зачем так много говорить?
* Финч: Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев: Перед каким несчастьем?
Фирс: Перед волей.
* Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно… везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота... И, очевидно, все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим… Есть только грязь, пошлость, азиатчина... Я боюсь и не люблю очень серьезных физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!
* … Оставь, оставь... Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
Лопахин: Дойдешь?
Трофимов: Дойду.
* * *
Многослойное, сложное произведение. Отличная книжка.
Начну эмоционально. Разве можно в школе, когда проходят по программе данное произведение, проникнуться его сутью? Понять метания Раневской, монологи ее брата Гаева, просоциалистические взгляды студента Трофимова и полумонашеские-полустародевные неудовлетворенные желания Вари?
А Лопахин - да, согласна, он воспринимается как неотесанный мужик, покусившийся на ранее-барское добро, поедающий деньги и жаждающий реванша за крепостнические невзгоды, а толку? Все эти метания современному старшекласснику малопонятны, ему сложно критически осмыслить нюансы характера, поведения и замыслов этого персонажа, его неприкаянность и нежелание мириться с действительностью. Переделать, переделить, перелатать...
В целом, произведение - погребальная песнь ранее шедшего, уже уходящего поколения, уходящего с сожалением о самом себе. Тут и ностальгия, и брюзжание, и тоска. Но это красивая песнь… И пьеса - словно ода неприкаянности.
Цитатно.
* Ты, Епиходов, очень умный человек, и очень страшный; тебя должны безумно любить женщины.
* Зачем так много пить, Лёня? Зачем так много есть? Зачем так много говорить?
* Финч: Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев: Перед каким несчастьем?
Фирс: Перед волей.
* Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно… везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота... И, очевидно, все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим… Есть только грязь, пошлость, азиатчина... Я боюсь и не люблю очень серьезных физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!
* … Оставь, оставь... Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
Лопахин: Дойдешь?
Трофимов: Дойду.
* * *
Многослойное, сложное произведение. Отличная книжка.
Я жгу Париж. Бруно Ясенский. Перевод автора. Курское книжное издательство, 1963.
Бруно Ясенский, он же Виктор Яковлевич Зисман (и кажется, после этого можно не узнавать биографию писателя - и так понятно, что там трагедия) - писатель, меня удививший. Фанатично верящий в светлое будущее коммунизма, искренне, «до клокотанья» © ненавидящий любую эксплуатацию и бурно приветствующий стремление к сбрасыванию буржуазного ига, он кажется ненастоящим. Неужели можно быть настолько покорённым идеей?
Можно. Париж, о котором Ясенский пишет в пику Полю Морану, дважды высылал его за пределы Франции именно за прокоммунистические идеи. Ранее родная ему Польша избавилась от писателя за пропаганду и идейность. В великом и прекрасном СССР Ясенского отправляли на значимые проекты убеждать и воздействовать, попутно собирая материал для правильных произведений… Думаю, понятно, что закончилось всё в 1937 году и очень плохо?
И при этом он всегда был настоящим. Не притворялся. Писал в газеты и лично Сталину, бузил, возмущался, требовал правды. По слогу был одновременно похож на Оруэлла, Камю и Хэмингуэя, чрезвычайно талантлив в образности и описаниях. И драматичен. Например - спойлер! - в Париже умирают все, кроме идеи. Цитатно.
* Мир, как плохо свинченная машина, больше портит, чем производит. Так дальше нельзя. Надо раскрутить все, до последних винтиков; что непригодно - отбросить, раскрутив - свинтить вновь на славу. Чертежи ждут готовые, у монтеров чешутся руки, только твердое заржавленное железо не пускает. Вросло, срослось по швам тканью ржавчины, - каждый винт придется отрывать зубами. И в черной продымленной коробке камеры лентой феерического фильма развертывался миф о перестроенном на новый лад мире…
* На улицах было людно, душно и скучно бездельной пыльной скукой каникул. Был тот период парижского лета после «Гран-При», когда из разогретого тела Парижа вместе с потом и водой испаряются последние шарики голубой крови, оседая в предусмотрительно приготовленные для этой цели резервуары: Довиль, Трувиль и Биарриц, и кровь Парижа постепенно становится определенно красной - краснотой городского простолюдина.
* В раздумье перелистал несколько страниц. Задержался на последней заметке - относительно образования на территории площади Пигаль и окружающих ее улиц новой автономной негритянской республики, основанной неграми Монмартра (джаз-бандистами и швейцарами) в знак протеста против образования на территории центральных кварталов негрофобской американской власти. По рассказам очевидцев, каждому белому, пойманному в пределах нового государства, негры отрезают голову с соблюдением всех церемоний, перенятых у Ку-клукс-клана.
* На третий день остров Ситэ стал свидетелем первой в истории человечества демонстрации безработной полиции. Толпа безработных синих человечков широкой рекой разлилась по всему острову, задерживаясь перед префектурой. Впереди шествия демонстранты несли знамена с лозунгами: «Республика умерла - да здравствует республика!», «Требуем какого-либо правительства», «Полиция без правительства это трамвай без электростанции» и т. п…
* Две недели спустя радио принесло известие о пожаре Парижа. На возвышенности, на холмы Франции
высыпали толпы французов взглянуть на пожар. Огонь черной спиральной пружиной дыма бил в небо, пока подожжённое небо, как горящая соломенная крыша, не рухнуло, покрывая город черной косматой папахой. Это было незабываемое зрелище.
* * *
Хорошая, пусть и очень красная книжка. Читая, нужно думать и просеивать… Теперь надо прочитать его же «Заговор равнодушных» от 1937-го года.
#conread1920
Бруно Ясенский, он же Виктор Яковлевич Зисман (и кажется, после этого можно не узнавать биографию писателя - и так понятно, что там трагедия) - писатель, меня удививший. Фанатично верящий в светлое будущее коммунизма, искренне, «до клокотанья» © ненавидящий любую эксплуатацию и бурно приветствующий стремление к сбрасыванию буржуазного ига, он кажется ненастоящим. Неужели можно быть настолько покорённым идеей?
Можно. Париж, о котором Ясенский пишет в пику Полю Морану, дважды высылал его за пределы Франции именно за прокоммунистические идеи. Ранее родная ему Польша избавилась от писателя за пропаганду и идейность. В великом и прекрасном СССР Ясенского отправляли на значимые проекты убеждать и воздействовать, попутно собирая материал для правильных произведений… Думаю, понятно, что закончилось всё в 1937 году и очень плохо?
И при этом он всегда был настоящим. Не притворялся. Писал в газеты и лично Сталину, бузил, возмущался, требовал правды. По слогу был одновременно похож на Оруэлла, Камю и Хэмингуэя, чрезвычайно талантлив в образности и описаниях. И драматичен. Например - спойлер! - в Париже умирают все, кроме идеи. Цитатно.
* Мир, как плохо свинченная машина, больше портит, чем производит. Так дальше нельзя. Надо раскрутить все, до последних винтиков; что непригодно - отбросить, раскрутив - свинтить вновь на славу. Чертежи ждут готовые, у монтеров чешутся руки, только твердое заржавленное железо не пускает. Вросло, срослось по швам тканью ржавчины, - каждый винт придется отрывать зубами. И в черной продымленной коробке камеры лентой феерического фильма развертывался миф о перестроенном на новый лад мире…
* На улицах было людно, душно и скучно бездельной пыльной скукой каникул. Был тот период парижского лета после «Гран-При», когда из разогретого тела Парижа вместе с потом и водой испаряются последние шарики голубой крови, оседая в предусмотрительно приготовленные для этой цели резервуары: Довиль, Трувиль и Биарриц, и кровь Парижа постепенно становится определенно красной - краснотой городского простолюдина.
* В раздумье перелистал несколько страниц. Задержался на последней заметке - относительно образования на территории площади Пигаль и окружающих ее улиц новой автономной негритянской республики, основанной неграми Монмартра (джаз-бандистами и швейцарами) в знак протеста против образования на территории центральных кварталов негрофобской американской власти. По рассказам очевидцев, каждому белому, пойманному в пределах нового государства, негры отрезают голову с соблюдением всех церемоний, перенятых у Ку-клукс-клана.
* На третий день остров Ситэ стал свидетелем первой в истории человечества демонстрации безработной полиции. Толпа безработных синих человечков широкой рекой разлилась по всему острову, задерживаясь перед префектурой. Впереди шествия демонстранты несли знамена с лозунгами: «Республика умерла - да здравствует республика!», «Требуем какого-либо правительства», «Полиция без правительства это трамвай без электростанции» и т. п…
* Две недели спустя радио принесло известие о пожаре Парижа. На возвышенности, на холмы Франции
высыпали толпы французов взглянуть на пожар. Огонь черной спиральной пружиной дыма бил в небо, пока подожжённое небо, как горящая соломенная крыша, не рухнуло, покрывая город черной косматой папахой. Это было незабываемое зрелище.
* * *
Хорошая, пусть и очень красная книжка. Читая, нужно думать и просеивать… Теперь надо прочитать его же «Заговор равнодушных» от 1937-го года.
#conread1920
Я жгу Москву. Поль Моран. Перевод М. Яснова. Издательство «Ладомир», 1999.
Повторюсь, Ясенский писал свой «Париж», вдохновившись «памфлетом Поля Морана «Я жгу Москву». Точнее, негодуя по поводу. Тогда, в 1925-ом вся Москва негодовала по этому поводу.
Кто такой Поль Моран? Мы забыли, а с 1920-х он был эссеистом-звездой, журналистом, писателем и дипломатом. Хороший знакомый Пруста, Кокто, Сартра и, вроде, француз, но с уверенными русскими корнями и неуверенным русским языком. Впрочем, понятно, почему забыли: помимо пасквилей на советское общество он был известен национализмом, в период Второй мировой имел странные отношения с Францией и не скрывал свои антисемитские наклонности. Да и вообще был слишком классически-скабрезным французом. Фи.
В чем же скандальность памфлета? Во-первых, Моран описал действительность Москвы 20-х, не пытаясь что-то замаскировать, ещё и акцентируя. Во-вторых, общаясь с представителями московской богемы, сделал их героями своего произведения, лишь изменив имена, но не изменив привычки, поведение и образ жизни. Все угадали всех! А в-третьих, описал всё перечисленное так мерзко-прекрасно, что хотелось отхлестать его по щекам последними шёлковыми перчатками. Хам, повеса и лжец!
Говорят, Маяковский грозился, что выпустит книгу, где на одной половине листа будет опус Морана, а на другой - описание как оно было на самом деле. Цитатно.
* Мы познакомились на скачках, на Большом Красном Дерби, но увидеть её в тот раз мне не удалось. Зимой конные сборища кончаются, как правило, затемно, при фонарях, потому что вытащить ленивых московских спортсменов из постели раньше полудня невозможно... Электрические шары освещали только белоснежную беговую дорожку. Небо набухло похожими на тесто тучами. Была оттепель, и среди нагромождения колес - скачки были с колесницами, - среди дымков от жаровен, снега, грязи и криков жокеи-победители уже отделялись от общей массы, торопя лошадей, разбивавших своими копытами подтаивающий лёд…
* Я уже готов был дать волю своему веселью, но тут впервые заметил то, что поражало меня потом ещё много раз в новой России: никто не смеялся. Это придавало толпе в театральных залах и на улице какой-то принужденный вид, не лишенный величия.
* Мы брели по грязному снегу, превратившемуся в желтую заледеневшую корку. Это кофейное парфе кончилось только на Красной площади. Ломбардские стены Кремля вздымали напоказ свои двурогие зубцы, башни… а над ними высились золотые луковицы и зеленый фаянс колоколен, освещенные снизу, словно артисты огнями рампы. Надо всем этим итальянским акрополем, бесшумно и эффектно хлопая в темном воздухе своим багряным языком, развевалось подсвеченное изнутри невидимым огнем знамя. Мы уже миновали мавзолей Ленина… По обеим сторонам от входа в усыпальницу несли караул два солдата, прямые и неподвижные, как мороженые осетры на лотке.
* Гольдвассер [Маяковский] издали окликает ощетинившегося ребенка с опухшими желёзками, который смотрит на знаменитого писателя глазами магазинного воришки.
- Как тебя зовут, товарищ?
- Иосиф Антонович.
- Ты откуда?
- Из Одессы.
- Привез нам холеру?
- Почти. Привез стихи…
* Я, как заправский мятежник, завопил, стоя в санях:
- Долой диктатуру! Да здравствует свобода!..
- Братья, - обратился я к ним на своем неуверенном русском языке, - предвещаю вам наступление лучшей эры.
На миг все оторопели. Только кучера - они все реакционеры - ухмылялись.
- У него не все дома, - сказал кто-то из них.
… Я увидел, как сзади ко мне робко приблизилась женщина, потом двое мужчин.
Мне стало ясно: пришел час расплаты. Я обернулся, готовый вступить в безнадежную схватку.
- Вы же видите, - сказала женщина. - Бедняга не в своем уме.
- Блаженненький, - подхватил кто-то.
Ситуация прояснилась. Никто и не думал меня хватать; подошедшие молитвенно сложили руки.
- Благослови нас, - попросили они.
По улице между тем распространился слух, что я буду творить чудеса. Кто-то уже целовал край моей шубы.
* * *
Прекрасная книжка.
#conread1920
P. S.: в 1933 году по сценарию Поля Морана сняли фильм «Дон Кихот». В главной роли был… Фёдор Шаляпин.
Повторюсь, Ясенский писал свой «Париж», вдохновившись «памфлетом Поля Морана «Я жгу Москву». Точнее, негодуя по поводу. Тогда, в 1925-ом вся Москва негодовала по этому поводу.
Кто такой Поль Моран? Мы забыли, а с 1920-х он был эссеистом-звездой, журналистом, писателем и дипломатом. Хороший знакомый Пруста, Кокто, Сартра и, вроде, француз, но с уверенными русскими корнями и неуверенным русским языком. Впрочем, понятно, почему забыли: помимо пасквилей на советское общество он был известен национализмом, в период Второй мировой имел странные отношения с Францией и не скрывал свои антисемитские наклонности. Да и вообще был слишком классически-скабрезным французом. Фи.
В чем же скандальность памфлета? Во-первых, Моран описал действительность Москвы 20-х, не пытаясь что-то замаскировать, ещё и акцентируя. Во-вторых, общаясь с представителями московской богемы, сделал их героями своего произведения, лишь изменив имена, но не изменив привычки, поведение и образ жизни. Все угадали всех! А в-третьих, описал всё перечисленное так мерзко-прекрасно, что хотелось отхлестать его по щекам последними шёлковыми перчатками. Хам, повеса и лжец!
Говорят, Маяковский грозился, что выпустит книгу, где на одной половине листа будет опус Морана, а на другой - описание как оно было на самом деле. Цитатно.
* Мы познакомились на скачках, на Большом Красном Дерби, но увидеть её в тот раз мне не удалось. Зимой конные сборища кончаются, как правило, затемно, при фонарях, потому что вытащить ленивых московских спортсменов из постели раньше полудня невозможно... Электрические шары освещали только белоснежную беговую дорожку. Небо набухло похожими на тесто тучами. Была оттепель, и среди нагромождения колес - скачки были с колесницами, - среди дымков от жаровен, снега, грязи и криков жокеи-победители уже отделялись от общей массы, торопя лошадей, разбивавших своими копытами подтаивающий лёд…
* Я уже готов был дать волю своему веселью, но тут впервые заметил то, что поражало меня потом ещё много раз в новой России: никто не смеялся. Это придавало толпе в театральных залах и на улице какой-то принужденный вид, не лишенный величия.
* Мы брели по грязному снегу, превратившемуся в желтую заледеневшую корку. Это кофейное парфе кончилось только на Красной площади. Ломбардские стены Кремля вздымали напоказ свои двурогие зубцы, башни… а над ними высились золотые луковицы и зеленый фаянс колоколен, освещенные снизу, словно артисты огнями рампы. Надо всем этим итальянским акрополем, бесшумно и эффектно хлопая в темном воздухе своим багряным языком, развевалось подсвеченное изнутри невидимым огнем знамя. Мы уже миновали мавзолей Ленина… По обеим сторонам от входа в усыпальницу несли караул два солдата, прямые и неподвижные, как мороженые осетры на лотке.
* Гольдвассер [Маяковский] издали окликает ощетинившегося ребенка с опухшими желёзками, который смотрит на знаменитого писателя глазами магазинного воришки.
- Как тебя зовут, товарищ?
- Иосиф Антонович.
- Ты откуда?
- Из Одессы.
- Привез нам холеру?
- Почти. Привез стихи…
* Я, как заправский мятежник, завопил, стоя в санях:
- Долой диктатуру! Да здравствует свобода!..
- Братья, - обратился я к ним на своем неуверенном русском языке, - предвещаю вам наступление лучшей эры.
На миг все оторопели. Только кучера - они все реакционеры - ухмылялись.
- У него не все дома, - сказал кто-то из них.
… Я увидел, как сзади ко мне робко приблизилась женщина, потом двое мужчин.
Мне стало ясно: пришел час расплаты. Я обернулся, готовый вступить в безнадежную схватку.
- Вы же видите, - сказала женщина. - Бедняга не в своем уме.
- Блаженненький, - подхватил кто-то.
Ситуация прояснилась. Никто и не думал меня хватать; подошедшие молитвенно сложили руки.
- Благослови нас, - попросили они.
По улице между тем распространился слух, что я буду творить чудеса. Кто-то уже целовал край моей шубы.
* * *
Прекрасная книжка.
#conread1920
P. S.: в 1933 году по сценарию Поля Морана сняли фильм «Дон Кихот». В главной роли был… Фёдор Шаляпин.