Когда мы перестали понимать мир. Бенхамин Лабатут. Перевод П. Казанковой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2022.
Без вступления. Книга замечательная. Это какой-то странный микс Иллиеса, Хафнера и Хаманна с легким налетом математической иронии от создателей сериала «Симпсоны». Да-да, книжка про историю, про значимых личностей, про философию науки и про физику. Те-о-ре-ти-чес-кую, смею заметить. Впечатляет, да?
В одном интервью Лабатут заметил: «я понимаю физику (и, видимо, физиков) настолько, насколько это возможно, не понимая математики». Прибавим к этому пониманию-непониманию философские отвлечения, склонность к мелодраматизму (ах, эти латиноамериканцы!), ведение сложных сюжетных линий без потери логики, а также способность препарировать, понимать и описывать простым языком то, что понял… из научных изысканий, писем и дневников Шрёдингера или Гейзенберга, например. Всё это вкупе настолько занятно, что я уже ищу следующую книжку автора (The Stone of Madness, 2021) и заранее готова спорить, что она прекрасна.
К слову, в русскоязычном инете о Лабатуте - две с половиной статьи и нет полноценной биографии, да и на русский пока перевели лишь одну - из четырех! - книг этого неторопливого чилийца. Но я в нас верю. Цитатно.
* Шварцшильд твёрдо верил: математика, физика и астрономия - единая область знаний, которую необходимо понимать как одно целое… Ведь только «посмотрев целостно, как смотрят святые, безумцы или мистики, можно разгадать устройство Вселенной».
* Александр Гротендик… посвящал математике всё своё время: двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Он не читал газет, не смотрел телевизор, не ходил в кино… Он работал, запершись в холодном кабинете, где со стен осыпалась облупившаяся краска, усевшись спиной к единственному окну. В кабинете было всего четыре предмета: посмертная маска матери, фигурка козы из проволоки, сосуд с испанскими оливками и портрет отца, сделанный в концентрационном лагере в Ла-Верне.
* В письме другу Мишелю Бессо [Эйнштейн] писал: «Теория Гейзенберга - самая интересная из новых работ. Там сложнейшие расчеты с множеством детерминант, а вместо координат матрицы. Блестяще! К тому же её трудно признать ошибочной: там всё так запутано, что попробуй разберись».
* … Шрёдингер уже заканчивал выступление, как вдруг [голландский физик Петер] Дебай прервал его. Этот взгляд на волны, сказал он, довольно тупой. Одно дело - сказать, что материю можно представить в виде волн, а другое - описать их. Если герр Шрёдингер претендует на то, что его доказательства точны, нужна формула. Без неё диссертация де Бройля как французская аристократия - очаровательна, но бесполезна.
* Реальность… не существует отдельно от акта наблюдения… Электрон… появляется лишь в момент измерения. До того у него нет никаких свойств; невозможно даже думать о нём, пока не начнёшь наблюдать его. Он существует определённым образом, когда его обнаруживает определённый инструмент. Нет смысла размышлять о том, как он двигается, где находится и что он такое, в момент между измерениями. Он как Луна в буддизме: измерение делает его реальным.
* * *
Отличная книжка.
Без вступления. Книга замечательная. Это какой-то странный микс Иллиеса, Хафнера и Хаманна с легким налетом математической иронии от создателей сериала «Симпсоны». Да-да, книжка про историю, про значимых личностей, про философию науки и про физику. Те-о-ре-ти-чес-кую, смею заметить. Впечатляет, да?
В одном интервью Лабатут заметил: «я понимаю физику (и, видимо, физиков) настолько, насколько это возможно, не понимая математики». Прибавим к этому пониманию-непониманию философские отвлечения, склонность к мелодраматизму (ах, эти латиноамериканцы!), ведение сложных сюжетных линий без потери логики, а также способность препарировать, понимать и описывать простым языком то, что понял… из научных изысканий, писем и дневников Шрёдингера или Гейзенберга, например. Всё это вкупе настолько занятно, что я уже ищу следующую книжку автора (The Stone of Madness, 2021) и заранее готова спорить, что она прекрасна.
К слову, в русскоязычном инете о Лабатуте - две с половиной статьи и нет полноценной биографии, да и на русский пока перевели лишь одну - из четырех! - книг этого неторопливого чилийца. Но я в нас верю. Цитатно.
* Шварцшильд твёрдо верил: математика, физика и астрономия - единая область знаний, которую необходимо понимать как одно целое… Ведь только «посмотрев целостно, как смотрят святые, безумцы или мистики, можно разгадать устройство Вселенной».
* Александр Гротендик… посвящал математике всё своё время: двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Он не читал газет, не смотрел телевизор, не ходил в кино… Он работал, запершись в холодном кабинете, где со стен осыпалась облупившаяся краска, усевшись спиной к единственному окну. В кабинете было всего четыре предмета: посмертная маска матери, фигурка козы из проволоки, сосуд с испанскими оливками и портрет отца, сделанный в концентрационном лагере в Ла-Верне.
* В письме другу Мишелю Бессо [Эйнштейн] писал: «Теория Гейзенберга - самая интересная из новых работ. Там сложнейшие расчеты с множеством детерминант, а вместо координат матрицы. Блестяще! К тому же её трудно признать ошибочной: там всё так запутано, что попробуй разберись».
* … Шрёдингер уже заканчивал выступление, как вдруг [голландский физик Петер] Дебай прервал его. Этот взгляд на волны, сказал он, довольно тупой. Одно дело - сказать, что материю можно представить в виде волн, а другое - описать их. Если герр Шрёдингер претендует на то, что его доказательства точны, нужна формула. Без неё диссертация де Бройля как французская аристократия - очаровательна, но бесполезна.
* Реальность… не существует отдельно от акта наблюдения… Электрон… появляется лишь в момент измерения. До того у него нет никаких свойств; невозможно даже думать о нём, пока не начнёшь наблюдать его. Он существует определённым образом, когда его обнаруживает определённый инструмент. Нет смысла размышлять о том, как он двигается, где находится и что он такое, в момент между измерениями. Он как Луна в буддизме: измерение делает его реальным.
* * *
Отличная книжка.
Дневник войны со свиньями. Адольфо Бьой Касарес. Перевод Е. Лысенко. Издательский дом «Кристалл», 2001.
Странная книга. По содержанию, истории, по стилю. И в чём-то страшная. В начале недоумеваешь, подозреваешь автора в легкой шизофрении, раздражаешься рваному ритму и какой-то отсутствующей жизни, реакций героев. А потом вспоминаешь, что Касарес - аргентинец, и все эти странности - всего лишь региональные особенности местной литературы, усугубленные личностью автора. И становится, вроде как, легче. Но не очень.
Дело в том, что Касарес поднимает довольно мучительную тему, которую осмыслить может лишь зрелое общество с принятием собственной истории с её перегибами и ошибками, революциями и потерянными поколениями, периодами сытого спокойствия и смиренным ограничением свободы во имя свободы, - неизбежное старение. Старение, которое смещает социальные приоритеты, раздражает пока-ещё-молодых наблюдателей, меняет (или не меняет) самих стареющих, но миновать его ни у кого не получится. Если только…
В книжке есть жестокость, как эмоция и как насилие, от которой холодеет внутри, - это ж всего лишь люди. Есть в ней красота, любовь и любование - это ж роман. Есть отвратительно подробные описания и замеченные мелочи, составляющие атмосферу и ситуацию, - Касарес же латиноамериканец. И есть реинкарнация молодости, хотя бы ощущения молодости… Не могу рекомендовать книжку всем, но произведение сильное и очень непростое. Цитатно.
* … у самых родных, самых близких людей бывают мысли, о которых мы не подозреваем… Это обстоятельство, определяемое им как «мы не прозрачные», казалось ему когда-то защитой, гарантией для каждого человека его внутренней свободы, - теперь же оно огорчало его как признак одиночества.
* - Беда в том, - сказал большерукий господин, - что они не нуждаются в разумных доводах. Им хватает тех, которые у них есть.
* - Старик - это первая жертва роста населения, - заявил приземистый. - Вторая жертва, и, на мой взгляд, более значительная, - это индивидуальность. Сами посудите. Индивидуальность, пожалуй, становится запретной роскошью и для богатых, и для бедных.
* - Стариков даже трудно защищать. Пригодны только сентиментальные доводы: сколько они для нас сделали, у них тоже есть сердце, они страдают и так далее. Будто люди не знают, как избавляются от стариков эскимосы и лапландцы.
- Ты это уже говорил, - напомнил ему Данте.
- Вот видите? - своим астматическим голосом продолжал Аревало. - Мы повторяемся. Нет ничего более похожего на старика, чем другой старик - такое же положение, такой же аторосклероз.
* - Я понимаю ваши чувства, сеньор, - ответил таксист, - но при всём уважении к вам должен сказать, что вы подходите к этому делу не с той стороны.
- Почему?
- Потому что если бы люди клали на одну чашу весов благие результаты, а на другую - разрушения и страдания, то есть плохие результаты, никогда бы не было ни войн, ни революций…
- Я не верю в благие результаты этой войны…
- Не судите о ней по результатам. Это протест.
* * *
Хорошая книжка.
Странная книга. По содержанию, истории, по стилю. И в чём-то страшная. В начале недоумеваешь, подозреваешь автора в легкой шизофрении, раздражаешься рваному ритму и какой-то отсутствующей жизни, реакций героев. А потом вспоминаешь, что Касарес - аргентинец, и все эти странности - всего лишь региональные особенности местной литературы, усугубленные личностью автора. И становится, вроде как, легче. Но не очень.
Дело в том, что Касарес поднимает довольно мучительную тему, которую осмыслить может лишь зрелое общество с принятием собственной истории с её перегибами и ошибками, революциями и потерянными поколениями, периодами сытого спокойствия и смиренным ограничением свободы во имя свободы, - неизбежное старение. Старение, которое смещает социальные приоритеты, раздражает пока-ещё-молодых наблюдателей, меняет (или не меняет) самих стареющих, но миновать его ни у кого не получится. Если только…
В книжке есть жестокость, как эмоция и как насилие, от которой холодеет внутри, - это ж всего лишь люди. Есть в ней красота, любовь и любование - это ж роман. Есть отвратительно подробные описания и замеченные мелочи, составляющие атмосферу и ситуацию, - Касарес же латиноамериканец. И есть реинкарнация молодости, хотя бы ощущения молодости… Не могу рекомендовать книжку всем, но произведение сильное и очень непростое. Цитатно.
* … у самых родных, самых близких людей бывают мысли, о которых мы не подозреваем… Это обстоятельство, определяемое им как «мы не прозрачные», казалось ему когда-то защитой, гарантией для каждого человека его внутренней свободы, - теперь же оно огорчало его как признак одиночества.
* - Беда в том, - сказал большерукий господин, - что они не нуждаются в разумных доводах. Им хватает тех, которые у них есть.
* - Старик - это первая жертва роста населения, - заявил приземистый. - Вторая жертва, и, на мой взгляд, более значительная, - это индивидуальность. Сами посудите. Индивидуальность, пожалуй, становится запретной роскошью и для богатых, и для бедных.
* - Стариков даже трудно защищать. Пригодны только сентиментальные доводы: сколько они для нас сделали, у них тоже есть сердце, они страдают и так далее. Будто люди не знают, как избавляются от стариков эскимосы и лапландцы.
- Ты это уже говорил, - напомнил ему Данте.
- Вот видите? - своим астматическим голосом продолжал Аревало. - Мы повторяемся. Нет ничего более похожего на старика, чем другой старик - такое же положение, такой же аторосклероз.
* - Я понимаю ваши чувства, сеньор, - ответил таксист, - но при всём уважении к вам должен сказать, что вы подходите к этому делу не с той стороны.
- Почему?
- Потому что если бы люди клали на одну чашу весов благие результаты, а на другую - разрушения и страдания, то есть плохие результаты, никогда бы не было ни войн, ни революций…
- Я не верю в благие результаты этой войны…
- Не судите о ней по результатам. Это протест.
* * *
Хорошая книжка.
Астрид и я. 50 лет совместной работы 1952-2002. Черстин Квинт. Перевод К. Коваленко и Е. Коваленко. Издательство «Black Sheep Books», 2022.
Книжку мне с порекомендовали, заметив, насколько редки такие воспоминания «совместной работы с великими». Название перекликается со славной «Черстин и я» 1945-го, и великий, соответственно, сразу идентифицируется - это прекрасная Астрид Линдгрен, чья «Пеппи Длинныйчулок» навечно вписана в список любимых детских книг, читанных n-ное количество раз. В общем, я не могла пройти мимо. Что в итоге?
Скажу откровенно: это одна из самых пустых книг, в которых биограф и о себе толком не рассказал, и великого партнёра не особо представил. Здесь очень мало эпохи, но столь же мало и обычной человеческой жизни, забот и быта (впрочем, розовый кардиган Астрид и кефир на кухне всё же появляются, пусть и по разу). Зато в книге очень много авторского «я», причем, несоразмерного, несоответствующего, назойливо выставляемого. «Мы обе себя не щадили: у Астрид случился инсульт, а у меня герпес». Ох… Но помним, что надо быть великодушнее, так что простим.
В книжке есть несколько редких моментов, которыми хочется поделиться. Заслуга в этом, конечно, Линдгрен, но Бигерт-Квинт тоже молодец: чувство юмора у неё всё же правильное, скандинавское, да и наблюдательность достойная. Пишет только неважно... Делюсь - цитатно.
* Иллюстратор Бальдорф Берг жил в Дании и был так занят, что совершенно не успевал читать книги… Как-то раз Бальдорф Берг так задержал обещанную работу, что Астрид в отчаянии попросила Анну Ривкин сделать снимок: сама Астрид, Марианна Эриксон и я с нетерпением ждём обложку. Снимок отправили Бергу, и это возымело желаемое действие: обложка прибыла незамедлительно.
* В августе 1978 года Астрид сообщили, что она будет удостоена Премии мира немецких книготорговцев… Астрид написала благодарственную речь, получившую название «Нет насилию!»… «Рассуждать о мире значит рассуждать о том, чего нет. Подлинный мир на нашей планете существовал разве что в качестве недостижимой цели… Неужели человеческий род обречён на гибель из-за своей агрессивности? Ведь мы же хотим мира. Неужели мы не можем себя изменить, пока не поздно?..».
* С Россией, как я уже говорила, всегда были сложности… Лилианна Лунгина сделала прекрасный перевод, который… до сих пор остаётся самым популярным… В середине 1970-х Стаффан Скотт проанализировал переводы Лунгиной и обнаружил в них очень много фактических ошибок и недоразумений. Он предположил, что Лунгина не знала шведского и брала за основу немецкий перевод.
* Астрид охотно посещала концерты классической музыки. Как-то раз я сопровождала её на организованном ЮНИСЕФ гала-представлении английского актёра Питера Устинова в Стокгольмском концертном зале. У нас были места в ложе, и незадолго до начала рядом появилась королевская чета. Королева Сильвия подошла к Астрид и сказала:
- Здравствуйте, Астрид. Я Сильвия.
- Кто-кто? - переспросила Астрид.
Сильвия наклонилась и сказала погромче:
- Королева.
- А, привет! - поздоровалась в ответ Астрид…
* … в потоке цитат, которыми Астрид щедро делилась с окружающими… Иногда проскакивали и более серьезные цитаты из лирики…
‘Smile and be happy, my friend,
things will get worse.’
So I smiled and was happy.
And behold - things did get worse.
[Улыбайся и радуйся, друг мой,
Всё будет только хуже».
И я улыбнулся и возрадовался.
И вот - всё действительно стало хуже]
* * *
Средненькая книжка, но какая уж есть.
Книжку мне с порекомендовали, заметив, насколько редки такие воспоминания «совместной работы с великими». Название перекликается со славной «Черстин и я» 1945-го, и великий, соответственно, сразу идентифицируется - это прекрасная Астрид Линдгрен, чья «Пеппи Длинныйчулок» навечно вписана в список любимых детских книг, читанных n-ное количество раз. В общем, я не могла пройти мимо. Что в итоге?
Скажу откровенно: это одна из самых пустых книг, в которых биограф и о себе толком не рассказал, и великого партнёра не особо представил. Здесь очень мало эпохи, но столь же мало и обычной человеческой жизни, забот и быта (впрочем, розовый кардиган Астрид и кефир на кухне всё же появляются, пусть и по разу). Зато в книге очень много авторского «я», причем, несоразмерного, несоответствующего, назойливо выставляемого. «Мы обе себя не щадили: у Астрид случился инсульт, а у меня герпес». Ох… Но помним, что надо быть великодушнее, так что простим.
В книжке есть несколько редких моментов, которыми хочется поделиться. Заслуга в этом, конечно, Линдгрен, но Бигерт-Квинт тоже молодец: чувство юмора у неё всё же правильное, скандинавское, да и наблюдательность достойная. Пишет только неважно... Делюсь - цитатно.
* Иллюстратор Бальдорф Берг жил в Дании и был так занят, что совершенно не успевал читать книги… Как-то раз Бальдорф Берг так задержал обещанную работу, что Астрид в отчаянии попросила Анну Ривкин сделать снимок: сама Астрид, Марианна Эриксон и я с нетерпением ждём обложку. Снимок отправили Бергу, и это возымело желаемое действие: обложка прибыла незамедлительно.
* В августе 1978 года Астрид сообщили, что она будет удостоена Премии мира немецких книготорговцев… Астрид написала благодарственную речь, получившую название «Нет насилию!»… «Рассуждать о мире значит рассуждать о том, чего нет. Подлинный мир на нашей планете существовал разве что в качестве недостижимой цели… Неужели человеческий род обречён на гибель из-за своей агрессивности? Ведь мы же хотим мира. Неужели мы не можем себя изменить, пока не поздно?..».
* С Россией, как я уже говорила, всегда были сложности… Лилианна Лунгина сделала прекрасный перевод, который… до сих пор остаётся самым популярным… В середине 1970-х Стаффан Скотт проанализировал переводы Лунгиной и обнаружил в них очень много фактических ошибок и недоразумений. Он предположил, что Лунгина не знала шведского и брала за основу немецкий перевод.
* Астрид охотно посещала концерты классической музыки. Как-то раз я сопровождала её на организованном ЮНИСЕФ гала-представлении английского актёра Питера Устинова в Стокгольмском концертном зале. У нас были места в ложе, и незадолго до начала рядом появилась королевская чета. Королева Сильвия подошла к Астрид и сказала:
- Здравствуйте, Астрид. Я Сильвия.
- Кто-кто? - переспросила Астрид.
Сильвия наклонилась и сказала погромче:
- Королева.
- А, привет! - поздоровалась в ответ Астрид…
* … в потоке цитат, которыми Астрид щедро делилась с окружающими… Иногда проскакивали и более серьезные цитаты из лирики…
‘Smile and be happy, my friend,
things will get worse.’
So I smiled and was happy.
And behold - things did get worse.
[Улыбайся и радуйся, друг мой,
Всё будет только хуже».
И я улыбнулся и возрадовался.
И вот - всё действительно стало хуже]
* * *
Средненькая книжка, но какая уж есть.
Ересь Хоруса. Сборник. Дэн Абнетт, Грэм Макнилл, Бен Каунтер. Перевод И. Савельевой. Издательство Фантастика Книжный Клуб, 2021.
Обещала написать - пишу.
Книжка, конечно, очень на любителя. С другой стороны, её можно предложить любому, как успокоительное. Сюжет без изысков, но динамичный - не заскучаешь. Постоянно кто-то где-то кого-то выслеживаешь, дробит в труху, обвиняет, доказывает, возмущается, вспоминает. А ты, читатель, чувствуешь себя внутри компьютерной игры, от третьего лица, словно ты видишь героя на экране или наблюдаешь, как играет кто-то другой. Всё линейно, последовательно и по цепочке, анекдотично-по-чукотски. И читается книжка совсем легко, прям незаметно, словно щелкаешь семечки.
Я не могу рекомендовать эту книжку (эти книжки), но если вам нужно что-то нейтральное и затягивающе-долгое… Цитатно.
* - Бюль прав, - сказал Люций, и его голос на канале вокс-связи после удара молнии на время стал едва слышным. - Я хочу обратно в лес. Хочу охотиться. Я уже двадцать минут никого не убивал.
* - В этом отношении я полностью поддерживаю Эзекиля. Терпимость говорит о слабости. Интерексы достойны восхищения, но они проявляют благородство и всепрощение по отношению к ксеносам…
- Это принесло свои плоды… Я не стану принимать еще одно скоропалительное решение,
- заявил Хорус. - Я и так принял их слишком много. Еще несколько ошибок, и мой титул магистра войны станет синонимом глупости.
* Насколько мог видеть Каркази, лицо космодесантника было серьезным и честным, а его наголо обритый череп украшали сложные письмена. На одном из его наплечников был приколот толстый пергамент с особой клятвой, украшенный множеством ярких цветных буквиц, а на другом виднелась эмблема в виде раскрытой книги и бьющего с ее страниц языка пламени. Игнаций прекрасно знал, что это символ просвещения через слово, но все же эмблема внушала ему инстинктивное отвращение. Его поэтической душе подобное изображение напоминало об эпохе Гибели Знаний, ужасном времени в истории древней Терры, когда безумные демагоги из страха перед вредными идеями жгли книги, разрушали библиотеки и печатные дворы…
* - Взгляните, что мы оставляем после себя! Множество мемориалов в честь кровопролития! Загляните в Совет Луперкаля, где в светлых залах выставлены на всеобщее обозрение кровавые орудия войны, подивитесь их жестокой красоте, пока они ждут своего часа. Мы смотрим на это оружие с любопытством, но забываем о том, сколько человеческих жизней на счету у этих инструментов смерти. Мертвые не могут говорить с нами, они не в силах вместе с нами просить о мире, а тем временем память о них теряется и исчезает. Несмотря на ряды могил, несмотря на все триумфальные арки и вечные огни, мы забываем павших, поскольку боимся вспоминать, что они сделали, и при этом не оглянуться на себя.
* - Убивай ради живых и в отмщение за мертвых, - произнес Торгаддон, закончив все приготовления.
- Убивай ради живых, - повторил Локен.
* * *
Если вы - поклонники космофантастики, легкого сюжета «из будущего» с элементами рыцарских романов и любите старые добрые приключения, в которых «за честь, отвагу и доблесть» (и немножко - за предательство во имя), то книжка ваша. Да и вся серия, похоже. Остальным… ну, попробуйте )
Обещала написать - пишу.
Книжка, конечно, очень на любителя. С другой стороны, её можно предложить любому, как успокоительное. Сюжет без изысков, но динамичный - не заскучаешь. Постоянно кто-то где-то кого-то выслеживаешь, дробит в труху, обвиняет, доказывает, возмущается, вспоминает. А ты, читатель, чувствуешь себя внутри компьютерной игры, от третьего лица, словно ты видишь героя на экране или наблюдаешь, как играет кто-то другой. Всё линейно, последовательно и по цепочке, анекдотично-по-чукотски. И читается книжка совсем легко, прям незаметно, словно щелкаешь семечки.
Я не могу рекомендовать эту книжку (эти книжки), но если вам нужно что-то нейтральное и затягивающе-долгое… Цитатно.
* - Бюль прав, - сказал Люций, и его голос на канале вокс-связи после удара молнии на время стал едва слышным. - Я хочу обратно в лес. Хочу охотиться. Я уже двадцать минут никого не убивал.
* - В этом отношении я полностью поддерживаю Эзекиля. Терпимость говорит о слабости. Интерексы достойны восхищения, но они проявляют благородство и всепрощение по отношению к ксеносам…
- Это принесло свои плоды… Я не стану принимать еще одно скоропалительное решение,
- заявил Хорус. - Я и так принял их слишком много. Еще несколько ошибок, и мой титул магистра войны станет синонимом глупости.
* Насколько мог видеть Каркази, лицо космодесантника было серьезным и честным, а его наголо обритый череп украшали сложные письмена. На одном из его наплечников был приколот толстый пергамент с особой клятвой, украшенный множеством ярких цветных буквиц, а на другом виднелась эмблема в виде раскрытой книги и бьющего с ее страниц языка пламени. Игнаций прекрасно знал, что это символ просвещения через слово, но все же эмблема внушала ему инстинктивное отвращение. Его поэтической душе подобное изображение напоминало об эпохе Гибели Знаний, ужасном времени в истории древней Терры, когда безумные демагоги из страха перед вредными идеями жгли книги, разрушали библиотеки и печатные дворы…
* - Взгляните, что мы оставляем после себя! Множество мемориалов в честь кровопролития! Загляните в Совет Луперкаля, где в светлых залах выставлены на всеобщее обозрение кровавые орудия войны, подивитесь их жестокой красоте, пока они ждут своего часа. Мы смотрим на это оружие с любопытством, но забываем о том, сколько человеческих жизней на счету у этих инструментов смерти. Мертвые не могут говорить с нами, они не в силах вместе с нами просить о мире, а тем временем память о них теряется и исчезает. Несмотря на ряды могил, несмотря на все триумфальные арки и вечные огни, мы забываем павших, поскольку боимся вспоминать, что они сделали, и при этом не оглянуться на себя.
* - Убивай ради живых и в отмщение за мертвых, - произнес Торгаддон, закончив все приготовления.
- Убивай ради живых, - повторил Локен.
* * *
Если вы - поклонники космофантастики, легкого сюжета «из будущего» с элементами рыцарских романов и любите старые добрые приключения, в которых «за честь, отвагу и доблесть» (и немножко - за предательство во имя), то книжка ваша. Да и вся серия, похоже. Остальным… ну, попробуйте )
1000 лет радостей и печалей. Ай Вэйвэй. Перевод с китайского Аллан Х. Барр, перевод с английского Д. Алюковой. Издательство «Альпина нон-фикшн», 2023.
Я никогда не была фанатом Ай Вэйвэя (艾未未). Для меня он слишком шумный, избыточный, какой-то мутный и совсем некитайский. Любит впечатлять, устраивать малопонятные перфомансы, и его всегда слишком много. Но когда в конце прошлого года узнала, что на книжной ярмарке презентуют его книгу, изданную в оригинале в 2021 году, удержаться не смогла. Ну, художник же, китаец же - разве устоишь?
Это великая книга. Пожалуй, даже эпохальная. Те, кто мимоходом бросают «а, ничего такого, всё как у всех в этой их современной китайской литературе», скорее всего, мало что знают о Китае. Да и с теми, кто обвиняет автора в сухости стиля и скучной бронзовости подачи тоже не соглашусь. Написано замечательно (хотя есть и сомнительные фрагменты), и мне прям сложно поверить, что Ай Вэйвэй сам так талантливо пишет. Гены?
Кстати, про гены. Книга создана в память об отце автора - китайском поэте сложной судьбы с псевдонимом Ай Цин (艾青), а также как подарок-мемуары сыну автора - юному Ай Лао (艾老). В ней описывается жизнь семьи с 1910 по 2015 год, и это один из самых сложных периодов в истории Китая. Впрочем, там никогда не было просто )
Цитатно.
* У отца стало портиться зрение, он начал пользоваться лупой для чтения. Однажды перед собранием к нам вломился охранник и схватил отцовскую лупу, а потом взобрался по приставной лестнице на крышу актового зала, откуда смотрел через увеличительное стекло, нет ли на горизонте чего-нибудь подозрительного, вроде наступления вражеских войск. Человек, который пытался использовать лупу вместо [бинокля], навсегда остался в моей памяти символом невежества и сумасбродства эпохи «культурной революции».
* Когда мы отправились в Министерство торговли, чтобы зарегистрировать новую компанию, мы предложили три варианта названия на китайском, и служащий формально выбрал среди них 发课 [гадание, предсказание]. В письменном китайском эти иероглифы рядом выглядят безобидно… но в транскрипционной системе пиньинь им соответствуют латинские буквы fa ke, что на английском выглядит как «фейк». Ещё приятнее то, что, если произнести их по нормам китайской устной речи, то символы звучат ещё и очень похоже на английское слово «fuck». Как ни крути, название сразу даёт понять, что принимать меня всерьёз нельзя.
* Однажды, находясь в Нью-Йорке, я написал: «Если кто-то придёт в МоМа и не испытает приступ стыда, у него либо проблемы с художественным чутьём, либо он законченный прохвост. Всё, что здесь можно увидеть, - это предрассудки, снобизм и гордыня».
* Этот процесс напомнил мне о том, что случилось в Нью-Йорке в 1980-х годах… Я взял пару ботинок, разрезал каждый на две части, задники выбросил, а носы сшил. Мне показалось, что свежий слой обувного крема придаст работе законченный вид, так что отправился на улицу к местному сапожнику и протянул свой уникальный башмак пожилому поляку за прилавком. Изучив моё творение, он помрачнел. Он обернулся и позвал жену… «У нас нет чёрного крема»… «Полировальная машинка сломалась». Тут я понял, что они обижены. Нельзя относиться легкомысленно к делу всей их жизни, им не понравился мой странный ботинок. Когда ты мастер своего дела, это крепко связывает тебя с обществом, чего мне самому в то время мучительно недоставало.
* Художественное творчество так персонифицировано, что часто идёт вразрез с задачами государства, и мои произведения обычно противоречат воле большинства и воле государства. Все мы неизбежно несём отпечаток своей эпохи и культуры, а искусство служит лишь первопроходцем коллективной рефлексии: оно привлекает внимание группы людей или нации к какому-то вопросу и расширяет границы познания.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: после книги пересмотрела отношение к тому, что делает Ай Вэйвэй в других сферах искусства. Любить не стала, но теперь понятнее подход. Расту.
Я никогда не была фанатом Ай Вэйвэя (艾未未). Для меня он слишком шумный, избыточный, какой-то мутный и совсем некитайский. Любит впечатлять, устраивать малопонятные перфомансы, и его всегда слишком много. Но когда в конце прошлого года узнала, что на книжной ярмарке презентуют его книгу, изданную в оригинале в 2021 году, удержаться не смогла. Ну, художник же, китаец же - разве устоишь?
Это великая книга. Пожалуй, даже эпохальная. Те, кто мимоходом бросают «а, ничего такого, всё как у всех в этой их современной китайской литературе», скорее всего, мало что знают о Китае. Да и с теми, кто обвиняет автора в сухости стиля и скучной бронзовости подачи тоже не соглашусь. Написано замечательно (хотя есть и сомнительные фрагменты), и мне прям сложно поверить, что Ай Вэйвэй сам так талантливо пишет. Гены?
Кстати, про гены. Книга создана в память об отце автора - китайском поэте сложной судьбы с псевдонимом Ай Цин (艾青), а также как подарок-мемуары сыну автора - юному Ай Лао (艾老). В ней описывается жизнь семьи с 1910 по 2015 год, и это один из самых сложных периодов в истории Китая. Впрочем, там никогда не было просто )
Цитатно.
* У отца стало портиться зрение, он начал пользоваться лупой для чтения. Однажды перед собранием к нам вломился охранник и схватил отцовскую лупу, а потом взобрался по приставной лестнице на крышу актового зала, откуда смотрел через увеличительное стекло, нет ли на горизонте чего-нибудь подозрительного, вроде наступления вражеских войск. Человек, который пытался использовать лупу вместо [бинокля], навсегда остался в моей памяти символом невежества и сумасбродства эпохи «культурной революции».
* Когда мы отправились в Министерство торговли, чтобы зарегистрировать новую компанию, мы предложили три варианта названия на китайском, и служащий формально выбрал среди них 发课 [гадание, предсказание]. В письменном китайском эти иероглифы рядом выглядят безобидно… но в транскрипционной системе пиньинь им соответствуют латинские буквы fa ke, что на английском выглядит как «фейк». Ещё приятнее то, что, если произнести их по нормам китайской устной речи, то символы звучат ещё и очень похоже на английское слово «fuck». Как ни крути, название сразу даёт понять, что принимать меня всерьёз нельзя.
* Однажды, находясь в Нью-Йорке, я написал: «Если кто-то придёт в МоМа и не испытает приступ стыда, у него либо проблемы с художественным чутьём, либо он законченный прохвост. Всё, что здесь можно увидеть, - это предрассудки, снобизм и гордыня».
* Этот процесс напомнил мне о том, что случилось в Нью-Йорке в 1980-х годах… Я взял пару ботинок, разрезал каждый на две части, задники выбросил, а носы сшил. Мне показалось, что свежий слой обувного крема придаст работе законченный вид, так что отправился на улицу к местному сапожнику и протянул свой уникальный башмак пожилому поляку за прилавком. Изучив моё творение, он помрачнел. Он обернулся и позвал жену… «У нас нет чёрного крема»… «Полировальная машинка сломалась». Тут я понял, что они обижены. Нельзя относиться легкомысленно к делу всей их жизни, им не понравился мой странный ботинок. Когда ты мастер своего дела, это крепко связывает тебя с обществом, чего мне самому в то время мучительно недоставало.
* Художественное творчество так персонифицировано, что часто идёт вразрез с задачами государства, и мои произведения обычно противоречат воле большинства и воле государства. Все мы неизбежно несём отпечаток своей эпохи и культуры, а искусство служит лишь первопроходцем коллективной рефлексии: оно привлекает внимание группы людей или нации к какому-то вопросу и расширяет границы познания.
* * *
Замечательная книжка.
P. S.: после книги пересмотрела отношение к тому, что делает Ай Вэйвэй в других сферах искусства. Любить не стала, но теперь понятнее подход. Расту.
На пороге жизни (из писем и дневника студента-санитара). С. Шлихтер. Издание Сибирских студенческих землячеств в Москве, 1917.
Об авторе, его жизни и гибели рассказываю на экскурсии по Соколу - история, достойная многосерийной экранизации. Почему по Соколу? Потому как могила Сергея Шлихтера уже более ста лет находится именно в этом районе - с 1916 года, когда тело 22-летнего вольноопределяющегося, не дотянувшего после ранения до минского госпиталя, захоронили на Братском кладбище жертв Первой Мировой войны в тогда-ещё Подмосковье. Кладбища уж нет, а могила осталась… Подробности, повторюсь, рассказываю на экскурсии, сейчас о книжке.
В лице погибшего автора мы с вами и наша национальная литература потеряли талантливого прозаика (его стихи сознательно игнорирую), эдакий микс Куприна, Чехова, Бунина и немножко Булгакова. Писал Шлихтер легко, выразительно и при этом просто, очень современным для нас языком. Нет возможности узнать, каким он стал бы писателем лет через десять-двадцать постоянного писания, но однозначно он вошел бы в высшую категорию мастеров. Умный, чуткий, неравнодушный, искренний… Увы, этот сборник - единственный, причем, посмертный.
В книжке Сергей Шлихтер описывает свои санитарные будни на фронте и при-фронте, после - поездку в Архангельск и Мурманск по морю и возвращение на фронт уже в качестве разведчика. Что видел, думал и чувствовал. Очень много о человеке и войне. И это один из самых пронзительных дневников тех лет, которые я читала. Цитатно (привожу без ъ, но с i, с орфографией времени).
* … сам, говоря о своем отношеніи к войне вообще, чувствовал фальшь и своих слов и своего голоса теперь, когда в разных концах земли умирают сотни тысяч людей, умирают без ропота, без сожалений, без анализа своих переживаній. И потому теперь, когда я твердо решил ехать братом милосердія, когда я делаю всё возможное, чтобы попасть на театр военных действій, теперь, когда я работаю в лазарете и вижу все эти раны… всю эту боль человеческую, когда я вижу падающіе в кровавый таз почерневшие, корявые солдатскіе пальцы, поэтому-то теперь спокойна моя душа и молчит моя совесть. Пусть я пошёл по линіи наименьшаго сопротивленія, пусть это компромисс, пусть это сделка с совестью… слишком трудно быть собственным судьей, когда в своих поступках с одинаковым правом видишь то полную последовательность своим убеждениям, то проявление самаго неподдельного инстинкта самосохраненія.
* … Не верьте, говорить он, тем, кто кричит про упоеніе войной и солдат, и офицеров… Все это сказки газетных фельетонистов. Нет, каждый из нас желает возможно скорее вырваться из этаго «ада». [Но] все мы исполняем свой долг по мере сил своих… во всём этом нет никакого особаго героизма, да ему и не место в настоящей войне…
* … Теперь, когда я пишу эти строки, его уже нет в живых. Или, выражаясь здешней, военной, терминологіей, которую употребляють все, с кем мне приходилось разговаривать, от командира полка до простого рядового солдата, «он счастлив». Быть может, это странно звучит там, в Россіи, но здесь все произносят эти два слова с самым искренним убежденіемь.
* Страдал он ужасно… Однако, несмотря на страданія, чувствовался идейный враг, враг не на страх, а на совесть… Представьте себе поэтому мое изумленіе при следующем: я вожусь над его грудью, собираясь сделать впрыскиваніе: вдруг он, улучив момент, когда на нас никто не смотрит, быстро поворачивает ко мне голову и целует руку…
* «Да стоит ли, вашбродь: не жилец, ведь он, на белом свете... А тут ещё, неровен час, заметят: обстреляют, пропадём ни за грош ни за копейку…»… стоит ли, в самом деле, рисковать четырьмя жизнями из-за одной, все равно, рано или поздно, погибшей? Стоит ли, хотя бы и во имя гуманности? Нет, все соображенія, основанныя на чистой, но безполезной гуманности, должны, как шелуха от зерна, отлететь перед этим мудрым житейским разсужденіемь... Я не могу сейчас после всего, что видел, хотя бы и во имя принципа, взять на душу всю тяжесть того, что может произойти.
* * *
Отличная книжка.
Об авторе, его жизни и гибели рассказываю на экскурсии по Соколу - история, достойная многосерийной экранизации. Почему по Соколу? Потому как могила Сергея Шлихтера уже более ста лет находится именно в этом районе - с 1916 года, когда тело 22-летнего вольноопределяющегося, не дотянувшего после ранения до минского госпиталя, захоронили на Братском кладбище жертв Первой Мировой войны в тогда-ещё Подмосковье. Кладбища уж нет, а могила осталась… Подробности, повторюсь, рассказываю на экскурсии, сейчас о книжке.
В лице погибшего автора мы с вами и наша национальная литература потеряли талантливого прозаика (его стихи сознательно игнорирую), эдакий микс Куприна, Чехова, Бунина и немножко Булгакова. Писал Шлихтер легко, выразительно и при этом просто, очень современным для нас языком. Нет возможности узнать, каким он стал бы писателем лет через десять-двадцать постоянного писания, но однозначно он вошел бы в высшую категорию мастеров. Умный, чуткий, неравнодушный, искренний… Увы, этот сборник - единственный, причем, посмертный.
В книжке Сергей Шлихтер описывает свои санитарные будни на фронте и при-фронте, после - поездку в Архангельск и Мурманск по морю и возвращение на фронт уже в качестве разведчика. Что видел, думал и чувствовал. Очень много о человеке и войне. И это один из самых пронзительных дневников тех лет, которые я читала. Цитатно (привожу без ъ, но с i, с орфографией времени).
* … сам, говоря о своем отношеніи к войне вообще, чувствовал фальшь и своих слов и своего голоса теперь, когда в разных концах земли умирают сотни тысяч людей, умирают без ропота, без сожалений, без анализа своих переживаній. И потому теперь, когда я твердо решил ехать братом милосердія, когда я делаю всё возможное, чтобы попасть на театр военных действій, теперь, когда я работаю в лазарете и вижу все эти раны… всю эту боль человеческую, когда я вижу падающіе в кровавый таз почерневшие, корявые солдатскіе пальцы, поэтому-то теперь спокойна моя душа и молчит моя совесть. Пусть я пошёл по линіи наименьшаго сопротивленія, пусть это компромисс, пусть это сделка с совестью… слишком трудно быть собственным судьей, когда в своих поступках с одинаковым правом видишь то полную последовательность своим убеждениям, то проявление самаго неподдельного инстинкта самосохраненія.
* … Не верьте, говорить он, тем, кто кричит про упоеніе войной и солдат, и офицеров… Все это сказки газетных фельетонистов. Нет, каждый из нас желает возможно скорее вырваться из этаго «ада». [Но] все мы исполняем свой долг по мере сил своих… во всём этом нет никакого особаго героизма, да ему и не место в настоящей войне…
* … Теперь, когда я пишу эти строки, его уже нет в живых. Или, выражаясь здешней, военной, терминологіей, которую употребляють все, с кем мне приходилось разговаривать, от командира полка до простого рядового солдата, «он счастлив». Быть может, это странно звучит там, в Россіи, но здесь все произносят эти два слова с самым искренним убежденіемь.
* Страдал он ужасно… Однако, несмотря на страданія, чувствовался идейный враг, враг не на страх, а на совесть… Представьте себе поэтому мое изумленіе при следующем: я вожусь над его грудью, собираясь сделать впрыскиваніе: вдруг он, улучив момент, когда на нас никто не смотрит, быстро поворачивает ко мне голову и целует руку…
* «Да стоит ли, вашбродь: не жилец, ведь он, на белом свете... А тут ещё, неровен час, заметят: обстреляют, пропадём ни за грош ни за копейку…»… стоит ли, в самом деле, рисковать четырьмя жизнями из-за одной, все равно, рано или поздно, погибшей? Стоит ли, хотя бы и во имя гуманности? Нет, все соображенія, основанныя на чистой, но безполезной гуманности, должны, как шелуха от зерна, отлететь перед этим мудрым житейским разсужденіемь... Я не могу сейчас после всего, что видел, хотя бы и во имя принципа, взять на душу всю тяжесть того, что может произойти.
* * *
Отличная книжка.