Гавана. Автобиография города. Альфредо Хосе Эстрада. Перевод Н. Жуковой. Издательство «АСТ: Астрель», 2011.
Время от времени читаю книжки о городах и странах, в которых бывала или наоборот. Интересно. Всюду история, личности, борьба и противостояние, триумфы и трагедии. Особенно если копнуть в века. А уж ежели ещё и язык удачный, и автор неравнодушный… В общем, страноведение - это отдельная полка на книжном стеллаже.
«Гавану…» купила давно, но всё не могла взяться. А тут случилось, и что могу сказать: не верьте тем, кто называет книжку скучной. Автор описывает историю Кубы, от первых как-бы-цивилизованных дней до 2006-го года, и первая часть книжки - до Хемингуэя, Батисты и Кастро - читается словно приключенческий роман. Колумб и конкистадоры, флибустьеры и караваны судов с африканскими невольниками, истреблённые индейцы-таино и разрастающиеся сахарные плантации, ром, кофе, золотые прииски, румба и мамба, мимикрировавший католицизм и ураганы… Ещё не заинтересовались?
Вторая часть не хуже по насыщенности, но публицистичнее. Влияние США, череда переворотов, узаконенное насилие и внезапно появляющиеся на политическом небосклоне Кубы борцы за свободу - студенты, сержанты, юристы, медики… И все за благо, всё во благо, а потом разгребают последствия. Какая увлекательная история!
Цитатно.
* На Гавану можно смотреть только прищурившись или сквозь тёмные очки. Она атакует все органы чувств. Гаванцы обожают пользоваться одеколоном, а сам город пахнет смесью солёного морского воздуха с дизельным выхлопом, ароматом кофе, сигарным дымом и ромом. Здесь очень шумно… Эмигранты припоминают, что раньше над Гаваной стоял перезвон церковных колоколов и перекликались уличные торговцы. Теперь повсюду слышна музыка - хип-хоп, сальса, кубинская попса, а со стороны доков доносятся гудки грузовых судов и пронзительные крики чаек.
* Новым властям не повиновался только епископ Педро Морель де Санта Крус… когда британцы потребовали выделить им храм для проведения служб по протестантскому обряду, епископ Морель отказался, и его сослали во Флориду. Согласно легенде, он не тронулся с места, и его несли четыре британских моряка - на троне, при всех регалиях, в облачении и митре. В честь этого памятного шествия улицу, по которой они шли к морю, назвали Обиспо (Епископская).
* В торце зала [где скручивают сигары] стоит помост, с которого специально нанятый для этого человек читает в микрофон свежий выпуск газеты «Гранма», официального печатного органа Кубы. Обычай этот зародился в тюремных столовых, а в 1864 году распространился на сигарных фабриках, где рабочие платили чтецу из собственных заработков. На «Партагас»… с утра читали газеты, а вторую половину дня - романы, такие как «Дон Кихот» и «Собор Парижской богоматери». В результате скрутчики становились образованными людьми и были в числе первых, кто создавал общества взаимопомощи и профсоюзы.
* Во время речи Кастро кто-то выпустил в небо пару белых голубей, и один опустился к нему на плечо. Все - и толпа на площади, и огромная армия телезрителей - замерли в благоговении. Для кубинцев это был не только голубь мира, с религии сантерии он символизировал вечную жизнь. Даже консервативная газета «Диарио де да Марина» назвала случившееся «волей Провидения»…
* Особенность кубинскому юмору придаёт чотео. Это слово можно перевести как «насмешка» и оно означает, что ничто не стоит воспринимать всерьёз, хотя нередко речь идёт о ситуации, которая стала бы очень болезненной, если над ней не смеяться… В Гаване шутят так: если во многих странах можно выжить только благодаря надежде на лучшее, на Кубе можно выжить, только ни на что не надеясь.
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: но я не понимаю, как эта книжка прошла фильтр отбора, и издательство решилось её переводить и печатать. На волне интереса к Гаване, сигарам-рому и Хемингуэю? Но всё же странно…
Время от времени читаю книжки о городах и странах, в которых бывала или наоборот. Интересно. Всюду история, личности, борьба и противостояние, триумфы и трагедии. Особенно если копнуть в века. А уж ежели ещё и язык удачный, и автор неравнодушный… В общем, страноведение - это отдельная полка на книжном стеллаже.
«Гавану…» купила давно, но всё не могла взяться. А тут случилось, и что могу сказать: не верьте тем, кто называет книжку скучной. Автор описывает историю Кубы, от первых как-бы-цивилизованных дней до 2006-го года, и первая часть книжки - до Хемингуэя, Батисты и Кастро - читается словно приключенческий роман. Колумб и конкистадоры, флибустьеры и караваны судов с африканскими невольниками, истреблённые индейцы-таино и разрастающиеся сахарные плантации, ром, кофе, золотые прииски, румба и мамба, мимикрировавший католицизм и ураганы… Ещё не заинтересовались?
Вторая часть не хуже по насыщенности, но публицистичнее. Влияние США, череда переворотов, узаконенное насилие и внезапно появляющиеся на политическом небосклоне Кубы борцы за свободу - студенты, сержанты, юристы, медики… И все за благо, всё во благо, а потом разгребают последствия. Какая увлекательная история!
Цитатно.
* На Гавану можно смотреть только прищурившись или сквозь тёмные очки. Она атакует все органы чувств. Гаванцы обожают пользоваться одеколоном, а сам город пахнет смесью солёного морского воздуха с дизельным выхлопом, ароматом кофе, сигарным дымом и ромом. Здесь очень шумно… Эмигранты припоминают, что раньше над Гаваной стоял перезвон церковных колоколов и перекликались уличные торговцы. Теперь повсюду слышна музыка - хип-хоп, сальса, кубинская попса, а со стороны доков доносятся гудки грузовых судов и пронзительные крики чаек.
* Новым властям не повиновался только епископ Педро Морель де Санта Крус… когда британцы потребовали выделить им храм для проведения служб по протестантскому обряду, епископ Морель отказался, и его сослали во Флориду. Согласно легенде, он не тронулся с места, и его несли четыре британских моряка - на троне, при всех регалиях, в облачении и митре. В честь этого памятного шествия улицу, по которой они шли к морю, назвали Обиспо (Епископская).
* В торце зала [где скручивают сигары] стоит помост, с которого специально нанятый для этого человек читает в микрофон свежий выпуск газеты «Гранма», официального печатного органа Кубы. Обычай этот зародился в тюремных столовых, а в 1864 году распространился на сигарных фабриках, где рабочие платили чтецу из собственных заработков. На «Партагас»… с утра читали газеты, а вторую половину дня - романы, такие как «Дон Кихот» и «Собор Парижской богоматери». В результате скрутчики становились образованными людьми и были в числе первых, кто создавал общества взаимопомощи и профсоюзы.
* Во время речи Кастро кто-то выпустил в небо пару белых голубей, и один опустился к нему на плечо. Все - и толпа на площади, и огромная армия телезрителей - замерли в благоговении. Для кубинцев это был не только голубь мира, с религии сантерии он символизировал вечную жизнь. Даже консервативная газета «Диарио де да Марина» назвала случившееся «волей Провидения»…
* Особенность кубинскому юмору придаёт чотео. Это слово можно перевести как «насмешка» и оно означает, что ничто не стоит воспринимать всерьёз, хотя нередко речь идёт о ситуации, которая стала бы очень болезненной, если над ней не смеяться… В Гаване шутят так: если во многих странах можно выжить только благодаря надежде на лучшее, на Кубе можно выжить, только ни на что не надеясь.
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: но я не понимаю, как эта книжка прошла фильтр отбора, и издательство решилось её переводить и печатать. На волне интереса к Гаване, сигарам-рому и Хемингуэю? Но всё же странно…
Александр Лабас. Музыка. Надя Плунгян. Издательство «Лабас-фонд», 2020.
Крохотная книжка в девяносто страниц, с тиражом в пятьсот экземпляров. «Издание сопровождает одноимённую выставку…», уточняется в конце книги, а в авторах упоминают не только Надежду Владимировну (которой как-то много в последнее время), но и Ольгу Бескину-Лабас - племянницу мастера и наследницу авторского права. Возможно, для большинства это малозначимые детали, но мне кажется, мир должен знать Лабаса. Потому что он - воздух, гармония звуков, визуализированная мечта и вера в человечество.
Текста в книжке откровенно мало и вполне можно было ограничиться статьёй. И текст очень искусствоведческий, нагроможденный, дистанцирующийся от общечеловеческого (интересно, а в новой «гаражной» книжке Плунгян про советскую женщину тоже такой язык?). Но короткие цитаты, отсылки, примеры и параллели с лабасовским наследием и сопровождающими его жизнь людьми и событиями создают неожиданно объемный образ мастера-вне-направлений. Да, он художник, но мыслит как музыкант, архитектор, пространственный дизайнер. Картинка - доступный способ передать, «озвучить» мысль или идею. Это интересно…
Цитатно.
* Александр Лабас обладал абсолютным слухом. Его старший и близкий друг Владимир Евграфович Татлин часто приходил к нему с бандурой: «Шурочка, настрой мне инструмент, ты можешь!».
* [У Лабаса] кажется, в плоскость картины поникает само время. «Ни в какой академии, ни в какой школе не учили художника, как надо писать эти чувства и ощущения преодоления пространства с большой скоростью, какими красками писать, как ими управлять. Меня это увлекло, и я искал способы, как это выразить. Тогда было много разговоров о теории относительности Эйнштейна, совершивший поворот в науке. Мы проявляли огромный интерес к этой теории, и если не всё могли тогда понять, то всё же ряд моментов я лично усвоил: пространство и время, искревлённое пространство и т.д.».
* Что касается портрета Шостаковича… в воспоминаниях Лабас рассказывал, как, пользуясь случаем, внимательно зарисовал черты лица спящего Шостаковича в вагоне, идущем в эвакуацию.
* В 1970-80-х Лабас, размышляя о Малевиче, сформулировал один из важнейших постулатов своей работы. «Я убеждён сейчас, как и тогда, как в те годы, что я встречался с Малевичем, что искусство беспредметное, или супрематизм, как его называл Малевич, не исключает и не может исключать никогда фигуративного искусства. Наоборот, супрематизм может обогатить его новым пластическим ритмом, как в симфонической музыке».
* «Самые ценные и новые замыслы, идеи лишь тогда действенны, когда они в самом артистическом исполнении. Это нужно знать художнику. Ведь он всё должен сам, у него нет исполнителя, такого, например, как Святослав Рихтер у композитора…».
* * *
Занятная книжка.
Крохотная книжка в девяносто страниц, с тиражом в пятьсот экземпляров. «Издание сопровождает одноимённую выставку…», уточняется в конце книги, а в авторах упоминают не только Надежду Владимировну (которой как-то много в последнее время), но и Ольгу Бескину-Лабас - племянницу мастера и наследницу авторского права. Возможно, для большинства это малозначимые детали, но мне кажется, мир должен знать Лабаса. Потому что он - воздух, гармония звуков, визуализированная мечта и вера в человечество.
Текста в книжке откровенно мало и вполне можно было ограничиться статьёй. И текст очень искусствоведческий, нагроможденный, дистанцирующийся от общечеловеческого (интересно, а в новой «гаражной» книжке Плунгян про советскую женщину тоже такой язык?). Но короткие цитаты, отсылки, примеры и параллели с лабасовским наследием и сопровождающими его жизнь людьми и событиями создают неожиданно объемный образ мастера-вне-направлений. Да, он художник, но мыслит как музыкант, архитектор, пространственный дизайнер. Картинка - доступный способ передать, «озвучить» мысль или идею. Это интересно…
Цитатно.
* Александр Лабас обладал абсолютным слухом. Его старший и близкий друг Владимир Евграфович Татлин часто приходил к нему с бандурой: «Шурочка, настрой мне инструмент, ты можешь!».
* [У Лабаса] кажется, в плоскость картины поникает само время. «Ни в какой академии, ни в какой школе не учили художника, как надо писать эти чувства и ощущения преодоления пространства с большой скоростью, какими красками писать, как ими управлять. Меня это увлекло, и я искал способы, как это выразить. Тогда было много разговоров о теории относительности Эйнштейна, совершивший поворот в науке. Мы проявляли огромный интерес к этой теории, и если не всё могли тогда понять, то всё же ряд моментов я лично усвоил: пространство и время, искревлённое пространство и т.д.».
* Что касается портрета Шостаковича… в воспоминаниях Лабас рассказывал, как, пользуясь случаем, внимательно зарисовал черты лица спящего Шостаковича в вагоне, идущем в эвакуацию.
* В 1970-80-х Лабас, размышляя о Малевиче, сформулировал один из важнейших постулатов своей работы. «Я убеждён сейчас, как и тогда, как в те годы, что я встречался с Малевичем, что искусство беспредметное, или супрематизм, как его называл Малевич, не исключает и не может исключать никогда фигуративного искусства. Наоборот, супрематизм может обогатить его новым пластическим ритмом, как в симфонической музыке».
* «Самые ценные и новые замыслы, идеи лишь тогда действенны, когда они в самом артистическом исполнении. Это нужно знать художнику. Ведь он всё должен сам, у него нет исполнителя, такого, например, как Святослав Рихтер у композитора…».
* * *
Занятная книжка.
Когда мы перестали понимать мир. Бенхамин Лабатут. Перевод П. Казанковой. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2022.
Без вступления. Книга замечательная. Это какой-то странный микс Иллиеса, Хафнера и Хаманна с легким налетом математической иронии от создателей сериала «Симпсоны». Да-да, книжка про историю, про значимых личностей, про философию науки и про физику. Те-о-ре-ти-чес-кую, смею заметить. Впечатляет, да?
В одном интервью Лабатут заметил: «я понимаю физику (и, видимо, физиков) настолько, насколько это возможно, не понимая математики». Прибавим к этому пониманию-непониманию философские отвлечения, склонность к мелодраматизму (ах, эти латиноамериканцы!), ведение сложных сюжетных линий без потери логики, а также способность препарировать, понимать и описывать простым языком то, что понял… из научных изысканий, писем и дневников Шрёдингера или Гейзенберга, например. Всё это вкупе настолько занятно, что я уже ищу следующую книжку автора (The Stone of Madness, 2021) и заранее готова спорить, что она прекрасна.
К слову, в русскоязычном инете о Лабатуте - две с половиной статьи и нет полноценной биографии, да и на русский пока перевели лишь одну - из четырех! - книг этого неторопливого чилийца. Но я в нас верю. Цитатно.
* Шварцшильд твёрдо верил: математика, физика и астрономия - единая область знаний, которую необходимо понимать как одно целое… Ведь только «посмотрев целостно, как смотрят святые, безумцы или мистики, можно разгадать устройство Вселенной».
* Александр Гротендик… посвящал математике всё своё время: двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Он не читал газет, не смотрел телевизор, не ходил в кино… Он работал, запершись в холодном кабинете, где со стен осыпалась облупившаяся краска, усевшись спиной к единственному окну. В кабинете было всего четыре предмета: посмертная маска матери, фигурка козы из проволоки, сосуд с испанскими оливками и портрет отца, сделанный в концентрационном лагере в Ла-Верне.
* В письме другу Мишелю Бессо [Эйнштейн] писал: «Теория Гейзенберга - самая интересная из новых работ. Там сложнейшие расчеты с множеством детерминант, а вместо координат матрицы. Блестяще! К тому же её трудно признать ошибочной: там всё так запутано, что попробуй разберись».
* … Шрёдингер уже заканчивал выступление, как вдруг [голландский физик Петер] Дебай прервал его. Этот взгляд на волны, сказал он, довольно тупой. Одно дело - сказать, что материю можно представить в виде волн, а другое - описать их. Если герр Шрёдингер претендует на то, что его доказательства точны, нужна формула. Без неё диссертация де Бройля как французская аристократия - очаровательна, но бесполезна.
* Реальность… не существует отдельно от акта наблюдения… Электрон… появляется лишь в момент измерения. До того у него нет никаких свойств; невозможно даже думать о нём, пока не начнёшь наблюдать его. Он существует определённым образом, когда его обнаруживает определённый инструмент. Нет смысла размышлять о том, как он двигается, где находится и что он такое, в момент между измерениями. Он как Луна в буддизме: измерение делает его реальным.
* * *
Отличная книжка.
Без вступления. Книга замечательная. Это какой-то странный микс Иллиеса, Хафнера и Хаманна с легким налетом математической иронии от создателей сериала «Симпсоны». Да-да, книжка про историю, про значимых личностей, про философию науки и про физику. Те-о-ре-ти-чес-кую, смею заметить. Впечатляет, да?
В одном интервью Лабатут заметил: «я понимаю физику (и, видимо, физиков) настолько, насколько это возможно, не понимая математики». Прибавим к этому пониманию-непониманию философские отвлечения, склонность к мелодраматизму (ах, эти латиноамериканцы!), ведение сложных сюжетных линий без потери логики, а также способность препарировать, понимать и описывать простым языком то, что понял… из научных изысканий, писем и дневников Шрёдингера или Гейзенберга, например. Всё это вкупе настолько занятно, что я уже ищу следующую книжку автора (The Stone of Madness, 2021) и заранее готова спорить, что она прекрасна.
К слову, в русскоязычном инете о Лабатуте - две с половиной статьи и нет полноценной биографии, да и на русский пока перевели лишь одну - из четырех! - книг этого неторопливого чилийца. Но я в нас верю. Цитатно.
* Шварцшильд твёрдо верил: математика, физика и астрономия - единая область знаний, которую необходимо понимать как одно целое… Ведь только «посмотрев целостно, как смотрят святые, безумцы или мистики, можно разгадать устройство Вселенной».
* Александр Гротендик… посвящал математике всё своё время: двенадцать часов в день, семь дней в неделю. Он не читал газет, не смотрел телевизор, не ходил в кино… Он работал, запершись в холодном кабинете, где со стен осыпалась облупившаяся краска, усевшись спиной к единственному окну. В кабинете было всего четыре предмета: посмертная маска матери, фигурка козы из проволоки, сосуд с испанскими оливками и портрет отца, сделанный в концентрационном лагере в Ла-Верне.
* В письме другу Мишелю Бессо [Эйнштейн] писал: «Теория Гейзенберга - самая интересная из новых работ. Там сложнейшие расчеты с множеством детерминант, а вместо координат матрицы. Блестяще! К тому же её трудно признать ошибочной: там всё так запутано, что попробуй разберись».
* … Шрёдингер уже заканчивал выступление, как вдруг [голландский физик Петер] Дебай прервал его. Этот взгляд на волны, сказал он, довольно тупой. Одно дело - сказать, что материю можно представить в виде волн, а другое - описать их. Если герр Шрёдингер претендует на то, что его доказательства точны, нужна формула. Без неё диссертация де Бройля как французская аристократия - очаровательна, но бесполезна.
* Реальность… не существует отдельно от акта наблюдения… Электрон… появляется лишь в момент измерения. До того у него нет никаких свойств; невозможно даже думать о нём, пока не начнёшь наблюдать его. Он существует определённым образом, когда его обнаруживает определённый инструмент. Нет смысла размышлять о том, как он двигается, где находится и что он такое, в момент между измерениями. Он как Луна в буддизме: измерение делает его реальным.
* * *
Отличная книжка.
Дневник войны со свиньями. Адольфо Бьой Касарес. Перевод Е. Лысенко. Издательский дом «Кристалл», 2001.
Странная книга. По содержанию, истории, по стилю. И в чём-то страшная. В начале недоумеваешь, подозреваешь автора в легкой шизофрении, раздражаешься рваному ритму и какой-то отсутствующей жизни, реакций героев. А потом вспоминаешь, что Касарес - аргентинец, и все эти странности - всего лишь региональные особенности местной литературы, усугубленные личностью автора. И становится, вроде как, легче. Но не очень.
Дело в том, что Касарес поднимает довольно мучительную тему, которую осмыслить может лишь зрелое общество с принятием собственной истории с её перегибами и ошибками, революциями и потерянными поколениями, периодами сытого спокойствия и смиренным ограничением свободы во имя свободы, - неизбежное старение. Старение, которое смещает социальные приоритеты, раздражает пока-ещё-молодых наблюдателей, меняет (или не меняет) самих стареющих, но миновать его ни у кого не получится. Если только…
В книжке есть жестокость, как эмоция и как насилие, от которой холодеет внутри, - это ж всего лишь люди. Есть в ней красота, любовь и любование - это ж роман. Есть отвратительно подробные описания и замеченные мелочи, составляющие атмосферу и ситуацию, - Касарес же латиноамериканец. И есть реинкарнация молодости, хотя бы ощущения молодости… Не могу рекомендовать книжку всем, но произведение сильное и очень непростое. Цитатно.
* … у самых родных, самых близких людей бывают мысли, о которых мы не подозреваем… Это обстоятельство, определяемое им как «мы не прозрачные», казалось ему когда-то защитой, гарантией для каждого человека его внутренней свободы, - теперь же оно огорчало его как признак одиночества.
* - Беда в том, - сказал большерукий господин, - что они не нуждаются в разумных доводах. Им хватает тех, которые у них есть.
* - Старик - это первая жертва роста населения, - заявил приземистый. - Вторая жертва, и, на мой взгляд, более значительная, - это индивидуальность. Сами посудите. Индивидуальность, пожалуй, становится запретной роскошью и для богатых, и для бедных.
* - Стариков даже трудно защищать. Пригодны только сентиментальные доводы: сколько они для нас сделали, у них тоже есть сердце, они страдают и так далее. Будто люди не знают, как избавляются от стариков эскимосы и лапландцы.
- Ты это уже говорил, - напомнил ему Данте.
- Вот видите? - своим астматическим голосом продолжал Аревало. - Мы повторяемся. Нет ничего более похожего на старика, чем другой старик - такое же положение, такой же аторосклероз.
* - Я понимаю ваши чувства, сеньор, - ответил таксист, - но при всём уважении к вам должен сказать, что вы подходите к этому делу не с той стороны.
- Почему?
- Потому что если бы люди клали на одну чашу весов благие результаты, а на другую - разрушения и страдания, то есть плохие результаты, никогда бы не было ни войн, ни революций…
- Я не верю в благие результаты этой войны…
- Не судите о ней по результатам. Это протест.
* * *
Хорошая книжка.
Странная книга. По содержанию, истории, по стилю. И в чём-то страшная. В начале недоумеваешь, подозреваешь автора в легкой шизофрении, раздражаешься рваному ритму и какой-то отсутствующей жизни, реакций героев. А потом вспоминаешь, что Касарес - аргентинец, и все эти странности - всего лишь региональные особенности местной литературы, усугубленные личностью автора. И становится, вроде как, легче. Но не очень.
Дело в том, что Касарес поднимает довольно мучительную тему, которую осмыслить может лишь зрелое общество с принятием собственной истории с её перегибами и ошибками, революциями и потерянными поколениями, периодами сытого спокойствия и смиренным ограничением свободы во имя свободы, - неизбежное старение. Старение, которое смещает социальные приоритеты, раздражает пока-ещё-молодых наблюдателей, меняет (или не меняет) самих стареющих, но миновать его ни у кого не получится. Если только…
В книжке есть жестокость, как эмоция и как насилие, от которой холодеет внутри, - это ж всего лишь люди. Есть в ней красота, любовь и любование - это ж роман. Есть отвратительно подробные описания и замеченные мелочи, составляющие атмосферу и ситуацию, - Касарес же латиноамериканец. И есть реинкарнация молодости, хотя бы ощущения молодости… Не могу рекомендовать книжку всем, но произведение сильное и очень непростое. Цитатно.
* … у самых родных, самых близких людей бывают мысли, о которых мы не подозреваем… Это обстоятельство, определяемое им как «мы не прозрачные», казалось ему когда-то защитой, гарантией для каждого человека его внутренней свободы, - теперь же оно огорчало его как признак одиночества.
* - Беда в том, - сказал большерукий господин, - что они не нуждаются в разумных доводах. Им хватает тех, которые у них есть.
* - Старик - это первая жертва роста населения, - заявил приземистый. - Вторая жертва, и, на мой взгляд, более значительная, - это индивидуальность. Сами посудите. Индивидуальность, пожалуй, становится запретной роскошью и для богатых, и для бедных.
* - Стариков даже трудно защищать. Пригодны только сентиментальные доводы: сколько они для нас сделали, у них тоже есть сердце, они страдают и так далее. Будто люди не знают, как избавляются от стариков эскимосы и лапландцы.
- Ты это уже говорил, - напомнил ему Данте.
- Вот видите? - своим астматическим голосом продолжал Аревало. - Мы повторяемся. Нет ничего более похожего на старика, чем другой старик - такое же положение, такой же аторосклероз.
* - Я понимаю ваши чувства, сеньор, - ответил таксист, - но при всём уважении к вам должен сказать, что вы подходите к этому делу не с той стороны.
- Почему?
- Потому что если бы люди клали на одну чашу весов благие результаты, а на другую - разрушения и страдания, то есть плохие результаты, никогда бы не было ни войн, ни революций…
- Я не верю в благие результаты этой войны…
- Не судите о ней по результатам. Это протест.
* * *
Хорошая книжка.
Астрид и я. 50 лет совместной работы 1952-2002. Черстин Квинт. Перевод К. Коваленко и Е. Коваленко. Издательство «Black Sheep Books», 2022.
Книжку мне с порекомендовали, заметив, насколько редки такие воспоминания «совместной работы с великими». Название перекликается со славной «Черстин и я» 1945-го, и великий, соответственно, сразу идентифицируется - это прекрасная Астрид Линдгрен, чья «Пеппи Длинныйчулок» навечно вписана в список любимых детских книг, читанных n-ное количество раз. В общем, я не могла пройти мимо. Что в итоге?
Скажу откровенно: это одна из самых пустых книг, в которых биограф и о себе толком не рассказал, и великого партнёра не особо представил. Здесь очень мало эпохи, но столь же мало и обычной человеческой жизни, забот и быта (впрочем, розовый кардиган Астрид и кефир на кухне всё же появляются, пусть и по разу). Зато в книге очень много авторского «я», причем, несоразмерного, несоответствующего, назойливо выставляемого. «Мы обе себя не щадили: у Астрид случился инсульт, а у меня герпес». Ох… Но помним, что надо быть великодушнее, так что простим.
В книжке есть несколько редких моментов, которыми хочется поделиться. Заслуга в этом, конечно, Линдгрен, но Бигерт-Квинт тоже молодец: чувство юмора у неё всё же правильное, скандинавское, да и наблюдательность достойная. Пишет только неважно... Делюсь - цитатно.
* Иллюстратор Бальдорф Берг жил в Дании и был так занят, что совершенно не успевал читать книги… Как-то раз Бальдорф Берг так задержал обещанную работу, что Астрид в отчаянии попросила Анну Ривкин сделать снимок: сама Астрид, Марианна Эриксон и я с нетерпением ждём обложку. Снимок отправили Бергу, и это возымело желаемое действие: обложка прибыла незамедлительно.
* В августе 1978 года Астрид сообщили, что она будет удостоена Премии мира немецких книготорговцев… Астрид написала благодарственную речь, получившую название «Нет насилию!»… «Рассуждать о мире значит рассуждать о том, чего нет. Подлинный мир на нашей планете существовал разве что в качестве недостижимой цели… Неужели человеческий род обречён на гибель из-за своей агрессивности? Ведь мы же хотим мира. Неужели мы не можем себя изменить, пока не поздно?..».
* С Россией, как я уже говорила, всегда были сложности… Лилианна Лунгина сделала прекрасный перевод, который… до сих пор остаётся самым популярным… В середине 1970-х Стаффан Скотт проанализировал переводы Лунгиной и обнаружил в них очень много фактических ошибок и недоразумений. Он предположил, что Лунгина не знала шведского и брала за основу немецкий перевод.
* Астрид охотно посещала концерты классической музыки. Как-то раз я сопровождала её на организованном ЮНИСЕФ гала-представлении английского актёра Питера Устинова в Стокгольмском концертном зале. У нас были места в ложе, и незадолго до начала рядом появилась королевская чета. Королева Сильвия подошла к Астрид и сказала:
- Здравствуйте, Астрид. Я Сильвия.
- Кто-кто? - переспросила Астрид.
Сильвия наклонилась и сказала погромче:
- Королева.
- А, привет! - поздоровалась в ответ Астрид…
* … в потоке цитат, которыми Астрид щедро делилась с окружающими… Иногда проскакивали и более серьезные цитаты из лирики…
‘Smile and be happy, my friend,
things will get worse.’
So I smiled and was happy.
And behold - things did get worse.
[Улыбайся и радуйся, друг мой,
Всё будет только хуже».
И я улыбнулся и возрадовался.
И вот - всё действительно стало хуже]
* * *
Средненькая книжка, но какая уж есть.
Книжку мне с порекомендовали, заметив, насколько редки такие воспоминания «совместной работы с великими». Название перекликается со славной «Черстин и я» 1945-го, и великий, соответственно, сразу идентифицируется - это прекрасная Астрид Линдгрен, чья «Пеппи Длинныйчулок» навечно вписана в список любимых детских книг, читанных n-ное количество раз. В общем, я не могла пройти мимо. Что в итоге?
Скажу откровенно: это одна из самых пустых книг, в которых биограф и о себе толком не рассказал, и великого партнёра не особо представил. Здесь очень мало эпохи, но столь же мало и обычной человеческой жизни, забот и быта (впрочем, розовый кардиган Астрид и кефир на кухне всё же появляются, пусть и по разу). Зато в книге очень много авторского «я», причем, несоразмерного, несоответствующего, назойливо выставляемого. «Мы обе себя не щадили: у Астрид случился инсульт, а у меня герпес». Ох… Но помним, что надо быть великодушнее, так что простим.
В книжке есть несколько редких моментов, которыми хочется поделиться. Заслуга в этом, конечно, Линдгрен, но Бигерт-Квинт тоже молодец: чувство юмора у неё всё же правильное, скандинавское, да и наблюдательность достойная. Пишет только неважно... Делюсь - цитатно.
* Иллюстратор Бальдорф Берг жил в Дании и был так занят, что совершенно не успевал читать книги… Как-то раз Бальдорф Берг так задержал обещанную работу, что Астрид в отчаянии попросила Анну Ривкин сделать снимок: сама Астрид, Марианна Эриксон и я с нетерпением ждём обложку. Снимок отправили Бергу, и это возымело желаемое действие: обложка прибыла незамедлительно.
* В августе 1978 года Астрид сообщили, что она будет удостоена Премии мира немецких книготорговцев… Астрид написала благодарственную речь, получившую название «Нет насилию!»… «Рассуждать о мире значит рассуждать о том, чего нет. Подлинный мир на нашей планете существовал разве что в качестве недостижимой цели… Неужели человеческий род обречён на гибель из-за своей агрессивности? Ведь мы же хотим мира. Неужели мы не можем себя изменить, пока не поздно?..».
* С Россией, как я уже говорила, всегда были сложности… Лилианна Лунгина сделала прекрасный перевод, который… до сих пор остаётся самым популярным… В середине 1970-х Стаффан Скотт проанализировал переводы Лунгиной и обнаружил в них очень много фактических ошибок и недоразумений. Он предположил, что Лунгина не знала шведского и брала за основу немецкий перевод.
* Астрид охотно посещала концерты классической музыки. Как-то раз я сопровождала её на организованном ЮНИСЕФ гала-представлении английского актёра Питера Устинова в Стокгольмском концертном зале. У нас были места в ложе, и незадолго до начала рядом появилась королевская чета. Королева Сильвия подошла к Астрид и сказала:
- Здравствуйте, Астрид. Я Сильвия.
- Кто-кто? - переспросила Астрид.
Сильвия наклонилась и сказала погромче:
- Королева.
- А, привет! - поздоровалась в ответ Астрид…
* … в потоке цитат, которыми Астрид щедро делилась с окружающими… Иногда проскакивали и более серьезные цитаты из лирики…
‘Smile and be happy, my friend,
things will get worse.’
So I smiled and was happy.
And behold - things did get worse.
[Улыбайся и радуйся, друг мой,
Всё будет только хуже».
И я улыбнулся и возрадовался.
И вот - всё действительно стало хуже]
* * *
Средненькая книжка, но какая уж есть.
Ересь Хоруса. Сборник. Дэн Абнетт, Грэм Макнилл, Бен Каунтер. Перевод И. Савельевой. Издательство Фантастика Книжный Клуб, 2021.
Обещала написать - пишу.
Книжка, конечно, очень на любителя. С другой стороны, её можно предложить любому, как успокоительное. Сюжет без изысков, но динамичный - не заскучаешь. Постоянно кто-то где-то кого-то выслеживаешь, дробит в труху, обвиняет, доказывает, возмущается, вспоминает. А ты, читатель, чувствуешь себя внутри компьютерной игры, от третьего лица, словно ты видишь героя на экране или наблюдаешь, как играет кто-то другой. Всё линейно, последовательно и по цепочке, анекдотично-по-чукотски. И читается книжка совсем легко, прям незаметно, словно щелкаешь семечки.
Я не могу рекомендовать эту книжку (эти книжки), но если вам нужно что-то нейтральное и затягивающе-долгое… Цитатно.
* - Бюль прав, - сказал Люций, и его голос на канале вокс-связи после удара молнии на время стал едва слышным. - Я хочу обратно в лес. Хочу охотиться. Я уже двадцать минут никого не убивал.
* - В этом отношении я полностью поддерживаю Эзекиля. Терпимость говорит о слабости. Интерексы достойны восхищения, но они проявляют благородство и всепрощение по отношению к ксеносам…
- Это принесло свои плоды… Я не стану принимать еще одно скоропалительное решение,
- заявил Хорус. - Я и так принял их слишком много. Еще несколько ошибок, и мой титул магистра войны станет синонимом глупости.
* Насколько мог видеть Каркази, лицо космодесантника было серьезным и честным, а его наголо обритый череп украшали сложные письмена. На одном из его наплечников был приколот толстый пергамент с особой клятвой, украшенный множеством ярких цветных буквиц, а на другом виднелась эмблема в виде раскрытой книги и бьющего с ее страниц языка пламени. Игнаций прекрасно знал, что это символ просвещения через слово, но все же эмблема внушала ему инстинктивное отвращение. Его поэтической душе подобное изображение напоминало об эпохе Гибели Знаний, ужасном времени в истории древней Терры, когда безумные демагоги из страха перед вредными идеями жгли книги, разрушали библиотеки и печатные дворы…
* - Взгляните, что мы оставляем после себя! Множество мемориалов в честь кровопролития! Загляните в Совет Луперкаля, где в светлых залах выставлены на всеобщее обозрение кровавые орудия войны, подивитесь их жестокой красоте, пока они ждут своего часа. Мы смотрим на это оружие с любопытством, но забываем о том, сколько человеческих жизней на счету у этих инструментов смерти. Мертвые не могут говорить с нами, они не в силах вместе с нами просить о мире, а тем временем память о них теряется и исчезает. Несмотря на ряды могил, несмотря на все триумфальные арки и вечные огни, мы забываем павших, поскольку боимся вспоминать, что они сделали, и при этом не оглянуться на себя.
* - Убивай ради живых и в отмщение за мертвых, - произнес Торгаддон, закончив все приготовления.
- Убивай ради живых, - повторил Локен.
* * *
Если вы - поклонники космофантастики, легкого сюжета «из будущего» с элементами рыцарских романов и любите старые добрые приключения, в которых «за честь, отвагу и доблесть» (и немножко - за предательство во имя), то книжка ваша. Да и вся серия, похоже. Остальным… ну, попробуйте )
Обещала написать - пишу.
Книжка, конечно, очень на любителя. С другой стороны, её можно предложить любому, как успокоительное. Сюжет без изысков, но динамичный - не заскучаешь. Постоянно кто-то где-то кого-то выслеживаешь, дробит в труху, обвиняет, доказывает, возмущается, вспоминает. А ты, читатель, чувствуешь себя внутри компьютерной игры, от третьего лица, словно ты видишь героя на экране или наблюдаешь, как играет кто-то другой. Всё линейно, последовательно и по цепочке, анекдотично-по-чукотски. И читается книжка совсем легко, прям незаметно, словно щелкаешь семечки.
Я не могу рекомендовать эту книжку (эти книжки), но если вам нужно что-то нейтральное и затягивающе-долгое… Цитатно.
* - Бюль прав, - сказал Люций, и его голос на канале вокс-связи после удара молнии на время стал едва слышным. - Я хочу обратно в лес. Хочу охотиться. Я уже двадцать минут никого не убивал.
* - В этом отношении я полностью поддерживаю Эзекиля. Терпимость говорит о слабости. Интерексы достойны восхищения, но они проявляют благородство и всепрощение по отношению к ксеносам…
- Это принесло свои плоды… Я не стану принимать еще одно скоропалительное решение,
- заявил Хорус. - Я и так принял их слишком много. Еще несколько ошибок, и мой титул магистра войны станет синонимом глупости.
* Насколько мог видеть Каркази, лицо космодесантника было серьезным и честным, а его наголо обритый череп украшали сложные письмена. На одном из его наплечников был приколот толстый пергамент с особой клятвой, украшенный множеством ярких цветных буквиц, а на другом виднелась эмблема в виде раскрытой книги и бьющего с ее страниц языка пламени. Игнаций прекрасно знал, что это символ просвещения через слово, но все же эмблема внушала ему инстинктивное отвращение. Его поэтической душе подобное изображение напоминало об эпохе Гибели Знаний, ужасном времени в истории древней Терры, когда безумные демагоги из страха перед вредными идеями жгли книги, разрушали библиотеки и печатные дворы…
* - Взгляните, что мы оставляем после себя! Множество мемориалов в честь кровопролития! Загляните в Совет Луперкаля, где в светлых залах выставлены на всеобщее обозрение кровавые орудия войны, подивитесь их жестокой красоте, пока они ждут своего часа. Мы смотрим на это оружие с любопытством, но забываем о том, сколько человеческих жизней на счету у этих инструментов смерти. Мертвые не могут говорить с нами, они не в силах вместе с нами просить о мире, а тем временем память о них теряется и исчезает. Несмотря на ряды могил, несмотря на все триумфальные арки и вечные огни, мы забываем павших, поскольку боимся вспоминать, что они сделали, и при этом не оглянуться на себя.
* - Убивай ради живых и в отмщение за мертвых, - произнес Торгаддон, закончив все приготовления.
- Убивай ради живых, - повторил Локен.
* * *
Если вы - поклонники космофантастики, легкого сюжета «из будущего» с элементами рыцарских романов и любите старые добрые приключения, в которых «за честь, отвагу и доблесть» (и немножко - за предательство во имя), то книжка ваша. Да и вся серия, похоже. Остальным… ну, попробуйте )