Бодлер. Вальтер Беньямин. Перевод С. Ромашко. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2023.
Беньямина помните? Вот. Это - переиздание его книжки, за которой гонялась, но так и не поймала. Переиздание с дополнением, что тоже интересно. Однако не думайте, что сейчас будет восхваление и восторги - гоняться можно и за не очень хорошим…
Книжка сырая. Недоработанная. Это и понятно: Беньямин долго «копил» материал и собственные мысли, рефлексировал, собирал заметки и тезисы, вынашивая будущий монументальный труд, но мир менялся быстрее рефлексирующего интеллектуала, вынудив последнего расстаться со своей сложной запутанной жизнью, - книжка так и не была дописана. Да и беньминовский стиль, когда он пишет не о бытовых ситуациях, нельзя назвать законченным и быстро-понятным, он такой же запутанный, как и жизнь этого писателя. Однако читать интересно.
Бодлер в книжке - а здесь не столько биография, сколько роль, суть, формирование последнего великого поэта - довольно неприятен, непрост, но манящ. Его одновременно жаль, хочется встряхнуть, стукнуть по макушке, обнять и предложить выпить. И уверить, что дальше люди станут проще. И люди, и - в чём-то - само время.
Цитатно.
* Маркс… [писал о профессиональных заговорщиках]. Они падки до изобретений, обещающих революционные чудеса: зажигательные бомбы, сверхъестественные разрушительные машины, покушения, действие которых тем непостижимее и удивительное, чем менее рационального лежит в их основании. Занятые подобным прожектёрством, они не преследует никакой иной цели, кроме ближайшей - свержение существующего правительства…
* … литература… интересуется функциями, присущими человеческой массе в большом городе. Среди них выделяется одна, отмеченная уже в полицейском донесении накануне девятнадцатого века. «Почти невозможно, - пишет парижский тайный агент в 1798 году, - придерживаться добропорядочного образа жизни при большой плотности населения, когда каждый предстаёт для всех прочих, так сказать, неизвестным, а потому может никого и не стесняться».
* Если требуется подтверждение мощи, с какой опыт толпы взволновал Бодлера, то можно указать на тот факт, что под знаком этого опыта Бодлер попытался вступить в соревнование с Гюго. Для Бодлера было очевидно, что именно здесь скрывалась сила Гюго.
* В «Салоне 1859 года» Бодлер представляет череду пейзажей, завершая это признанием: «Я тоскую по диорамам, мощная и грубоватая магия которых навязывает мне полезную иллюзию. Я лучше уж взгляну на театральные задники, на которых я найду свои любимые мечты, представленные искусно, с трагическим лаконизмом. Эти вещи в силу того, что совершенно фальшивы, именно поэтому оказываются неизмеримо ближе к истине, зато большинство наших пейзажистов - лжецы, а всё из-за того, что чураются лжи».
* Понятие оригинальности во времена Бодлера было далеко не так привычно и важно, как сегодня. Бодлер часто отдавал свои стихи в печать повторно, а то и в третий раз, и никто этим не возмущался.
* * *
Занятная книжка.
Кстати, у меня внезапно оказался второй экземпляр, совсем новенький. Пишите в комментариях, подарю-передам.
Беньямина помните? Вот. Это - переиздание его книжки, за которой гонялась, но так и не поймала. Переиздание с дополнением, что тоже интересно. Однако не думайте, что сейчас будет восхваление и восторги - гоняться можно и за не очень хорошим…
Книжка сырая. Недоработанная. Это и понятно: Беньямин долго «копил» материал и собственные мысли, рефлексировал, собирал заметки и тезисы, вынашивая будущий монументальный труд, но мир менялся быстрее рефлексирующего интеллектуала, вынудив последнего расстаться со своей сложной запутанной жизнью, - книжка так и не была дописана. Да и беньминовский стиль, когда он пишет не о бытовых ситуациях, нельзя назвать законченным и быстро-понятным, он такой же запутанный, как и жизнь этого писателя. Однако читать интересно.
Бодлер в книжке - а здесь не столько биография, сколько роль, суть, формирование последнего великого поэта - довольно неприятен, непрост, но манящ. Его одновременно жаль, хочется встряхнуть, стукнуть по макушке, обнять и предложить выпить. И уверить, что дальше люди станут проще. И люди, и - в чём-то - само время.
Цитатно.
* Маркс… [писал о профессиональных заговорщиках]. Они падки до изобретений, обещающих революционные чудеса: зажигательные бомбы, сверхъестественные разрушительные машины, покушения, действие которых тем непостижимее и удивительное, чем менее рационального лежит в их основании. Занятые подобным прожектёрством, они не преследует никакой иной цели, кроме ближайшей - свержение существующего правительства…
* … литература… интересуется функциями, присущими человеческой массе в большом городе. Среди них выделяется одна, отмеченная уже в полицейском донесении накануне девятнадцатого века. «Почти невозможно, - пишет парижский тайный агент в 1798 году, - придерживаться добропорядочного образа жизни при большой плотности населения, когда каждый предстаёт для всех прочих, так сказать, неизвестным, а потому может никого и не стесняться».
* Если требуется подтверждение мощи, с какой опыт толпы взволновал Бодлера, то можно указать на тот факт, что под знаком этого опыта Бодлер попытался вступить в соревнование с Гюго. Для Бодлера было очевидно, что именно здесь скрывалась сила Гюго.
* В «Салоне 1859 года» Бодлер представляет череду пейзажей, завершая это признанием: «Я тоскую по диорамам, мощная и грубоватая магия которых навязывает мне полезную иллюзию. Я лучше уж взгляну на театральные задники, на которых я найду свои любимые мечты, представленные искусно, с трагическим лаконизмом. Эти вещи в силу того, что совершенно фальшивы, именно поэтому оказываются неизмеримо ближе к истине, зато большинство наших пейзажистов - лжецы, а всё из-за того, что чураются лжи».
* Понятие оригинальности во времена Бодлера было далеко не так привычно и важно, как сегодня. Бодлер часто отдавал свои стихи в печать повторно, а то и в третий раз, и никто этим не возмущался.
* * *
Занятная книжка.
Кстати, у меня внезапно оказался второй экземпляр, совсем новенький. Пишите в комментариях, подарю-передам.
Telegram
Продолжаем читать
Московский дневник. Вальтер Беньямин. Перевод С. Ромашко. Издательство «Ад Маргинем Пресс», 2021.
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть…
Люблю читать дневники, написанные в сложные исторические периоды. Даже после корректировок редактора и самоцензуры автора они кажутся более честными (пусть…
Рисунки Виктора Гюго. Жан Сержент. Перевод В. Финикова. Издательство «Искусство», 1970.
В 2021 году поздней осенью в Москве открыли удивительную выставку от Жан-Юбера Мартена. Проект французского куратора назывался «Бывают странные сближенья…» и представлял собой экспозицию аналогий, которые, порой, не сразу считываются либо не выставляются в едином пространстве - зритель должен домыслить. Мартен же решил всё собрать… Получилось неожиданно, многословно, сложно, безусловно интересно. А одной из выставленных работ была деревянная столешница, на поверхности которой безумный мастер размазал, расплескал чернила, превратив кляксы и пятна в силуэт неведомого города. В качестве безумного мастера был указан Виктор Гюго.
Гюго рисовал, причем, рисовал много и страстно. В другой книге - «Жизнь Гюго» - её автор Грэм Робб писал, что «почти пятьдесят лет Гюго рисовал карикатуры на рукописях, изображал разрушенные замки на путевых записках и развивал оригинальный стиль, который достиг вершины в последние годы ссылки. Известны почти три тысячи его рисунков; еще несколько сотен находятся в частных коллекциях».
В маленькой же книжке Жана-Пьера Сержента «Рисунки Гюго» (он был хранителем музея Гюго в Париже, оставил после себя несколько статей и книг о его творчестве) кратко описывается, кто повлиял на Гюго-художника, что рисовал гений французской литературы, а также что об этом всём думали современники и потомки писателя. Цитатно.
* Рассказывают, что Гюго в свободные минуты всегда что-то торопливо рисовал: даже во время завтрака, даже во время утреннего туалета. Любое пятно на бумаге вызывало у него желание разрисовать его. При этом в дело шло всё, что попадало под руку и могло белить, чернить или красить: кофе, молоко, уголь, сало, зубная паста, пепел от сигары или из камина… Разговоры о том, что Гюго якобы поливал свои рисунки кофе, имеют реальную основу. Иногда он заливает лист кофе, чтобы изобразить грозовое небо или надвигающуюся бурю.
* В 1862 году, работая по просьбе издателя Кастеля над предисловием к альбому рисунков Гюго, Теофиль Готье писал: «Конечно, это великий поэт. Но на сей раз он держит в своих руках перо ради забавы… Сколько раз… следили мы восторженным взглядом, как клякса или кофейное пятно, разползшееся на конверте или на клочке бумаги, преображается в пейзаж, в замок или в причудливый морской вид… и, когда приходило время расходиться, все спорили: кому достанется рисунок…».
* В апреле 1860 года Гюго пишет Бодлеру, приветствовавшему «восхитительное воображение, так и брызжущее в его рисунках»: «Я очень рад и крайне горд тем, что вы так хорошо думаете о моих рисунках пером. Теперь я использую в своих рисунках и карандаш, и уголь, и серию, и копоть, и разного рода микстуры, которые позволяют мне нарисовать не то, что я вижу, а то, как я это вижу…».
* Гюго не испытывал тяги к краскам… А может быть, он вообще плохо чувствовал краски? Двадцать рисунков акварелью или же подкованных акварелью говорят о противном… самый красивый рисунок Гюго акварелью - это изображение той обнаженной на полях рукописи «Песни лесов и улиц»… приподнятое платье женщины, украшенное карминными фестонами, всё время переливается, становясь то матово-зелёным, то ярко-голубым. Небольшие мазки жёлтого как бы смягчают борьбу этих дополнительных цветов. И кажется, что всё очень просто. Зато так сильно.
* Несомненно, поиски Гюго-поэта и Гюго-художника взаимосвязаны… он был охвачен мыслью о сосуществовании и о вечной борьбе противоположностей, которые должны были, по его мнению, привести к примирению этих противоположностей, и каждый обязан был ускорить это примирение. Борьба света и тени в его рисунках повествует о той же самой борьбе в жизни, и именно поэтому-то он довольствуется в большинстве случаев лишь этими двумя цветами, один из которых - отрицание, другой - утверждение.
* * *
Занятная книжка.
В 2021 году поздней осенью в Москве открыли удивительную выставку от Жан-Юбера Мартена. Проект французского куратора назывался «Бывают странные сближенья…» и представлял собой экспозицию аналогий, которые, порой, не сразу считываются либо не выставляются в едином пространстве - зритель должен домыслить. Мартен же решил всё собрать… Получилось неожиданно, многословно, сложно, безусловно интересно. А одной из выставленных работ была деревянная столешница, на поверхности которой безумный мастер размазал, расплескал чернила, превратив кляксы и пятна в силуэт неведомого города. В качестве безумного мастера был указан Виктор Гюго.
Гюго рисовал, причем, рисовал много и страстно. В другой книге - «Жизнь Гюго» - её автор Грэм Робб писал, что «почти пятьдесят лет Гюго рисовал карикатуры на рукописях, изображал разрушенные замки на путевых записках и развивал оригинальный стиль, который достиг вершины в последние годы ссылки. Известны почти три тысячи его рисунков; еще несколько сотен находятся в частных коллекциях».
В маленькой же книжке Жана-Пьера Сержента «Рисунки Гюго» (он был хранителем музея Гюго в Париже, оставил после себя несколько статей и книг о его творчестве) кратко описывается, кто повлиял на Гюго-художника, что рисовал гений французской литературы, а также что об этом всём думали современники и потомки писателя. Цитатно.
* Рассказывают, что Гюго в свободные минуты всегда что-то торопливо рисовал: даже во время завтрака, даже во время утреннего туалета. Любое пятно на бумаге вызывало у него желание разрисовать его. При этом в дело шло всё, что попадало под руку и могло белить, чернить или красить: кофе, молоко, уголь, сало, зубная паста, пепел от сигары или из камина… Разговоры о том, что Гюго якобы поливал свои рисунки кофе, имеют реальную основу. Иногда он заливает лист кофе, чтобы изобразить грозовое небо или надвигающуюся бурю.
* В 1862 году, работая по просьбе издателя Кастеля над предисловием к альбому рисунков Гюго, Теофиль Готье писал: «Конечно, это великий поэт. Но на сей раз он держит в своих руках перо ради забавы… Сколько раз… следили мы восторженным взглядом, как клякса или кофейное пятно, разползшееся на конверте или на клочке бумаги, преображается в пейзаж, в замок или в причудливый морской вид… и, когда приходило время расходиться, все спорили: кому достанется рисунок…».
* В апреле 1860 года Гюго пишет Бодлеру, приветствовавшему «восхитительное воображение, так и брызжущее в его рисунках»: «Я очень рад и крайне горд тем, что вы так хорошо думаете о моих рисунках пером. Теперь я использую в своих рисунках и карандаш, и уголь, и серию, и копоть, и разного рода микстуры, которые позволяют мне нарисовать не то, что я вижу, а то, как я это вижу…».
* Гюго не испытывал тяги к краскам… А может быть, он вообще плохо чувствовал краски? Двадцать рисунков акварелью или же подкованных акварелью говорят о противном… самый красивый рисунок Гюго акварелью - это изображение той обнаженной на полях рукописи «Песни лесов и улиц»… приподнятое платье женщины, украшенное карминными фестонами, всё время переливается, становясь то матово-зелёным, то ярко-голубым. Небольшие мазки жёлтого как бы смягчают борьбу этих дополнительных цветов. И кажется, что всё очень просто. Зато так сильно.
* Несомненно, поиски Гюго-поэта и Гюго-художника взаимосвязаны… он был охвачен мыслью о сосуществовании и о вечной борьбе противоположностей, которые должны были, по его мнению, привести к примирению этих противоположностей, и каждый обязан был ускорить это примирение. Борьба света и тени в его рисунках повествует о той же самой борьбе в жизни, и именно поэтому-то он довольствуется в большинстве случаев лишь этими двумя цветами, один из которых - отрицание, другой - утверждение.
* * *
Занятная книжка.
Моральные основы отсталого общества. Эдвард Бэнфилд. Перевод Д. Карельского. «Новое издательство», 2019.
Начала читать эту книжку и чуть ли не сразу захотелось бросить. Внутреннее несогласие, негодование, обвинение автора в великодержавном шовинизме - и это эмоции на первых страницах!
Потом поискала в интернете годы жизни, период исследования темы и написания книги, факты жизни и карьеры, и меня отпустило. Нелепо возмущаться чьим-то взглядом на историю социума, учитывая, что и сам автор подчеркивает, что это - лишь гипотеза, а вы уж думайте, насколько точно она соответствует реальности и объясняет её. Профессор Гарварда знает, как преподнести свою мысль так, чтоб и в истории закрепиться, и профессором остаться, и не обидеть никого.
Впрочем, обидеть всё же удалось. В 1958 году (год первой публикации) и далее книжка вызвала волну обсуждений. Проблемы городка Монтеграно, анализ которых затеял в книге Бэнфилд, оказались важны не только в контексте изучения итальянской диаспоры и мафии, расползающейся по территории США, - его выводы разбередили раны многих социологов, антропологов, историков, изучающих совсем не мафию и точно не Италию. А раз книгу до сих пор обсуждают и пишут на её основе научные статьи, о чём это говорит? О том, что книжка толковая.
Цитатно.
* На крайнем левом [политическом] фланге [городка] наибольшим влиянием пользуется врач, доктор Джино, член Итальянской социалистической партии. Как и большинство врачей на юге Италии, он материалист и социалист по рождению, образованию и убеждениям. (Рассказывают, что отец крестил его именем Франко Маркс Джино, причем крестильная рубашка на нём была не белого, а красного цвета).
* Перед самыми выборами Христианско-демократическая партия раздаёт избирателям небольшие пакеты с макаронами, сахаром и одеждой - так называемые «подарки из Ватикана». Подаркам из любого другого места избиратели были бы рады не меньше. «Если русские пришлют каждому по 25 бушелей зерна, - говорил кандидат, потерпевший поражение на последних выборах, - люди завтра же проголосуют за то, чтобы выгнать христианских демократов со всех должностей».
* До тех пор пока фашистский режим не втянул [Италию] в войну, он нравился многим крестьянам - во всяком случае, они сейчас так говорят, - поскольку защищал их, укрепляя правопорядок… «Фашисты говорили, что хотят всем распоряжаться. При них запрещалось говорить какие-то вещи, зато Муссолини был хорошим администратором. Фашисты были очень плохими, но при их власти дети могли пойти куда угодно и за них можно было не волноваться…».
* … принести пользу другому можно исключительно в ущерб собственной семье. Поэтому они не могут позволить себе не только роскошь щедрости… но и роскошь справедливости. Так уж устроен мир, что все, кто не принадлежит к узкому семейному кругу, - это как минимум потенциальные конкуренты, а значит и потенциальные враги. Правильнее всего относиться к ним с подозрением. Глава семьи знает, что другие семьи завидуют его семье, опасаются её и, скорее всего, хотят ей навредить. Поэтому ему самому следует опасаться других семей и быть готовым им навредить, чтобы им было труднее навредить ему и его семье.
* Многие считают Бога враждебной, агрессивной силой, которую нужно задабривать… Многие в Монтеграно больше молятся святым, чем Богу. Здесь редко увидишь свечи перед главным алтарём, так как большинству кажется целесообразным ставить их перед статуями святых и Мадонны… Священников нечестивость крестьян, конечно же, тревожит, но они мало что могут с ней поделать. Упреки, что он, мол, ставит свечи святым, вместо того, чтобы воздать должное Господу, крестьянин пропускает мимо ушей, думая при этом, что священник либо придирается от нечего делать, либо заключил сделку с Богом и теперь, в обмен на некие блага, обеспечивает его свечами в ущерб святым.
* * *
Увлекательная, но спорная книжка.
Начала читать эту книжку и чуть ли не сразу захотелось бросить. Внутреннее несогласие, негодование, обвинение автора в великодержавном шовинизме - и это эмоции на первых страницах!
Потом поискала в интернете годы жизни, период исследования темы и написания книги, факты жизни и карьеры, и меня отпустило. Нелепо возмущаться чьим-то взглядом на историю социума, учитывая, что и сам автор подчеркивает, что это - лишь гипотеза, а вы уж думайте, насколько точно она соответствует реальности и объясняет её. Профессор Гарварда знает, как преподнести свою мысль так, чтоб и в истории закрепиться, и профессором остаться, и не обидеть никого.
Впрочем, обидеть всё же удалось. В 1958 году (год первой публикации) и далее книжка вызвала волну обсуждений. Проблемы городка Монтеграно, анализ которых затеял в книге Бэнфилд, оказались важны не только в контексте изучения итальянской диаспоры и мафии, расползающейся по территории США, - его выводы разбередили раны многих социологов, антропологов, историков, изучающих совсем не мафию и точно не Италию. А раз книгу до сих пор обсуждают и пишут на её основе научные статьи, о чём это говорит? О том, что книжка толковая.
Цитатно.
* На крайнем левом [политическом] фланге [городка] наибольшим влиянием пользуется врач, доктор Джино, член Итальянской социалистической партии. Как и большинство врачей на юге Италии, он материалист и социалист по рождению, образованию и убеждениям. (Рассказывают, что отец крестил его именем Франко Маркс Джино, причем крестильная рубашка на нём была не белого, а красного цвета).
* Перед самыми выборами Христианско-демократическая партия раздаёт избирателям небольшие пакеты с макаронами, сахаром и одеждой - так называемые «подарки из Ватикана». Подаркам из любого другого места избиратели были бы рады не меньше. «Если русские пришлют каждому по 25 бушелей зерна, - говорил кандидат, потерпевший поражение на последних выборах, - люди завтра же проголосуют за то, чтобы выгнать христианских демократов со всех должностей».
* До тех пор пока фашистский режим не втянул [Италию] в войну, он нравился многим крестьянам - во всяком случае, они сейчас так говорят, - поскольку защищал их, укрепляя правопорядок… «Фашисты говорили, что хотят всем распоряжаться. При них запрещалось говорить какие-то вещи, зато Муссолини был хорошим администратором. Фашисты были очень плохими, но при их власти дети могли пойти куда угодно и за них можно было не волноваться…».
* … принести пользу другому можно исключительно в ущерб собственной семье. Поэтому они не могут позволить себе не только роскошь щедрости… но и роскошь справедливости. Так уж устроен мир, что все, кто не принадлежит к узкому семейному кругу, - это как минимум потенциальные конкуренты, а значит и потенциальные враги. Правильнее всего относиться к ним с подозрением. Глава семьи знает, что другие семьи завидуют его семье, опасаются её и, скорее всего, хотят ей навредить. Поэтому ему самому следует опасаться других семей и быть готовым им навредить, чтобы им было труднее навредить ему и его семье.
* Многие считают Бога враждебной, агрессивной силой, которую нужно задабривать… Многие в Монтеграно больше молятся святым, чем Богу. Здесь редко увидишь свечи перед главным алтарём, так как большинству кажется целесообразным ставить их перед статуями святых и Мадонны… Священников нечестивость крестьян, конечно же, тревожит, но они мало что могут с ней поделать. Упреки, что он, мол, ставит свечи святым, вместо того, чтобы воздать должное Господу, крестьянин пропускает мимо ушей, думая при этом, что священник либо придирается от нечего делать, либо заключил сделку с Богом и теперь, в обмен на некие блага, обеспечивает его свечами в ущерб святым.
* * *
Увлекательная, но спорная книжка.
Из России в Китай. Путь длиною в сто лет. Елизавета Кишкина. ООО Международная издательская компания «Шанс», 2018.
О книжке слышала хорошее. Даже восторженное. Учитывая неравнодушие ко всему китайскому, не могла пройти мимо. Что же в итоге?
Елизавета Павловна 李莎 , конечно, не писатель, но в этом она признаётся в самом начале книги - укорить не получится. Потому и книжка - не художественное переложение суровых реалий, а… бытописание, что ли. С вкраплениями редко описываемых подковёрных интриг КПК-образования на теле Срединного государства, 上帝保佑中国 (надеюсь, этим высказыванием, я никого не оскорбила). Порой это бытописание поразительно мелкобуржуазно, обыденно и скучно, до сведения скул и снисходительных вздохов (вот этим я точно кого-то обижу). Не об этом мечталось китайским радетелям за коммунистическое будущее, не об этом.
Но как зарисовки времени книжка прекрасна. О развлечениях, привычках, взаимоотношениях видных политических деятелей почти-современного-нам Китая, их вихревых судьбах, потерянных и растоптанных жизнях, жертвенности, патриотизме и предательстве. О любви к шахматам или домино, о теряющих цвет желтых занавесках, о покидающих Харбин последних русских эмигрантах, о Москве, Хабаровске, Владивостоке. Об истории, которую легко забывают. И времени, которое субъективно и мнимо.
Цитатно.
* … выживали многие из «бывших». Тем, кто помоложе, пришлось пойти на службу в советские учреждения… Лена Радчевская, учившаяся в Институте благородных девиц, всю жизнь проработала машинисткой-надомницей, а сестра Липа, бывшая вице-губернаторша, окончившая Сорбонну, с тяжелый сумкой почтальона бегала по улицам Москвы, разносила почту и газеты…
* Хабаровск, куда нас послали работать в краевое издательство, в те времена [1931 год] был совсем небольшим городком с населением меньше двухсот тысяч человек. Заасфальтирована была всего лишь одна центральная улица, на которой стояли каменные здания, а дальше по склонам сопок лепились одноэтажные деревянные домишки. Тротуары были дощатые, щелястые… При всём при том город покорил меня своим живописным окружением. Я полюбила смотреть с утёса на ширь Амура с того места, где в царское время стоял памятник Муравьёву-Амурскому, а теперь остался один пьедестал…
* Во Владивостоке близ Китайской улицы имелся целый квартал, сплошь заселённый китайцами. Считали, что там живёт около сорока тысяч человек… Снедаемая любопытством, я с подружкой решила заглянуть туда. Узенькая извилистая немощёная клочка не отличалась чистотой, помои прямо из дверей выплёскивались наружу. Дома двухэтажные, с балкончиками, обнесёнными деревянной балюстрадой. По обеим сторонам улочки - цирюльни, лавчонки, харчевни… С домов над лавочками свисают продольные узкие полотнища с причудливо написанными иероглифами. Всё так колоритно и настолько непривычно, что нам с Клавой показалось, будто мы попали совсем в другую страну.
* [1946 год] Только наш поезд остановился [на станции Маньчжурия], как в коридоре вагона возникли жёлтые ватные униформы китайских солдат во главе с командиром - молодым худеньким пареньком. У каждого из них сбоку на ремне висела деревянная кобура, откуда торчал кумачовый лоскут, в который был обёрнут револьвер. Таков был своеобразный солдатский шик тех романтических времён.
* [1966 год, Пекин] Без конца ходили десмонстранты с красными знамёнами и лозунгами, у всех на правом рукаве были красные повязки с надписью «хунвейбин». Впереди колонны как святыню несли портрет Мао Цзэдуна, увитый красными лентами и украшенный искусственными цветами. Мне это напоминало крестный ход с иконой, который я видела в детстве в моей родной русской деревне - крестьяне шли в поле служить молебен о ниспослании дождя.
* * *
Интересная книжка. Но читать можно только здравомыслящим, иначе чревато.
О книжке слышала хорошее. Даже восторженное. Учитывая неравнодушие ко всему китайскому, не могла пройти мимо. Что же в итоге?
Елизавета Павловна 李莎 , конечно, не писатель, но в этом она признаётся в самом начале книги - укорить не получится. Потому и книжка - не художественное переложение суровых реалий, а… бытописание, что ли. С вкраплениями редко описываемых подковёрных интриг КПК-образования на теле Срединного государства, 上帝保佑中国 (надеюсь, этим высказыванием, я никого не оскорбила). Порой это бытописание поразительно мелкобуржуазно, обыденно и скучно, до сведения скул и снисходительных вздохов (вот этим я точно кого-то обижу). Не об этом мечталось китайским радетелям за коммунистическое будущее, не об этом.
Но как зарисовки времени книжка прекрасна. О развлечениях, привычках, взаимоотношениях видных политических деятелей почти-современного-нам Китая, их вихревых судьбах, потерянных и растоптанных жизнях, жертвенности, патриотизме и предательстве. О любви к шахматам или домино, о теряющих цвет желтых занавесках, о покидающих Харбин последних русских эмигрантах, о Москве, Хабаровске, Владивостоке. Об истории, которую легко забывают. И времени, которое субъективно и мнимо.
Цитатно.
* … выживали многие из «бывших». Тем, кто помоложе, пришлось пойти на службу в советские учреждения… Лена Радчевская, учившаяся в Институте благородных девиц, всю жизнь проработала машинисткой-надомницей, а сестра Липа, бывшая вице-губернаторша, окончившая Сорбонну, с тяжелый сумкой почтальона бегала по улицам Москвы, разносила почту и газеты…
* Хабаровск, куда нас послали работать в краевое издательство, в те времена [1931 год] был совсем небольшим городком с населением меньше двухсот тысяч человек. Заасфальтирована была всего лишь одна центральная улица, на которой стояли каменные здания, а дальше по склонам сопок лепились одноэтажные деревянные домишки. Тротуары были дощатые, щелястые… При всём при том город покорил меня своим живописным окружением. Я полюбила смотреть с утёса на ширь Амура с того места, где в царское время стоял памятник Муравьёву-Амурскому, а теперь остался один пьедестал…
* Во Владивостоке близ Китайской улицы имелся целый квартал, сплошь заселённый китайцами. Считали, что там живёт около сорока тысяч человек… Снедаемая любопытством, я с подружкой решила заглянуть туда. Узенькая извилистая немощёная клочка не отличалась чистотой, помои прямо из дверей выплёскивались наружу. Дома двухэтажные, с балкончиками, обнесёнными деревянной балюстрадой. По обеим сторонам улочки - цирюльни, лавчонки, харчевни… С домов над лавочками свисают продольные узкие полотнища с причудливо написанными иероглифами. Всё так колоритно и настолько непривычно, что нам с Клавой показалось, будто мы попали совсем в другую страну.
* [1946 год] Только наш поезд остановился [на станции Маньчжурия], как в коридоре вагона возникли жёлтые ватные униформы китайских солдат во главе с командиром - молодым худеньким пареньком. У каждого из них сбоку на ремне висела деревянная кобура, откуда торчал кумачовый лоскут, в который был обёрнут револьвер. Таков был своеобразный солдатский шик тех романтических времён.
* [1966 год, Пекин] Без конца ходили десмонстранты с красными знамёнами и лозунгами, у всех на правом рукаве были красные повязки с надписью «хунвейбин». Впереди колонны как святыню несли портрет Мао Цзэдуна, увитый красными лентами и украшенный искусственными цветами. Мне это напоминало крестный ход с иконой, который я видела в детстве в моей родной русской деревне - крестьяне шли в поле служить молебен о ниспослании дождя.
* * *
Интересная книжка. Но читать можно только здравомыслящим, иначе чревато.
Кратко - о ярмарке «Красная площадь». Не самый любимый мой формат, но кое-что интересное нашла - чуть позже поброжу по сайтам издательств.