Дзен футбола и другие истории. Александр Генис. Издательство АСТ, 2008.
Сегодня кратко. О столь же краткой книжке. Александра Гениса - писала о нём не раз - можно не любить, но какой же у него четкий слог! Ирония, легкая усмешка, доброта, неуловимый цинизм, гордость, раскаяние… Свои обороты, свой стиль. Не открытия, не вдруг обнажившиеся истины, но вдруг - совпадения с твоими собственными мыслями. Или удачно и как-то иначе оформленная аксиома. Хорошо пишет. Будто слушаешь старого друга, умного, слегка уставшего, почти без иллюзий, но точно романтика.
Цитатно.
* Желтая пресса - самая свободная в мире, она свободна даже от разума.
* Как все великое, футбол слишком прост, чтобы его можно было объяснить… В век, когда изобилие синтетических эмоций только усиливает сенсорный голод, мы благодарны футболу за предынфарктную интенсивность его неожиданностей.
* Когда революция идет так давно, уже все равно, чем она кончится - лишь бы сохранился вымученный статус-кво. Жизнь прорастает сквозь всякий режим, который не выдергивает ее с корнем. Ей, в сущности, все равно и как избирается власть, и как она называется…
* Компьютер упразднил границу, отделявшую угрюмую науку нужды от роскоши прихотливой эрудиции. Интернету все равно: он знает все - что упрощает интеллектуальные труды и лишает их радости. Послушный водопровод информации, Интернет удешевил знания, разбавив стерилизующей хлоркой голубую кровь эрудиции. Скрипя душой, я признаю и благотворные последствия этого демократического переворота, но мне обидно, что драгоценный багаж, накопленный годами чтения, выдают любому идиоту, сумевшему освоить алфавит.
* Как всем сакральным, ночью нельзя пользоваться всуе. Ее тихие часы предназначены для высокого - стихов, молитв и тоталитарной власти. Поэтому жгли свечи поэты, вставали к заутрене монахи, и никогда не гасло окно в кабинетах Ленина, Сталина и Муссолини. Другим, чтобы понять ночь, надо переболеть бессонницей…
* * *
Хорошая лёгкая книжка.
Сегодня кратко. О столь же краткой книжке. Александра Гениса - писала о нём не раз - можно не любить, но какой же у него четкий слог! Ирония, легкая усмешка, доброта, неуловимый цинизм, гордость, раскаяние… Свои обороты, свой стиль. Не открытия, не вдруг обнажившиеся истины, но вдруг - совпадения с твоими собственными мыслями. Или удачно и как-то иначе оформленная аксиома. Хорошо пишет. Будто слушаешь старого друга, умного, слегка уставшего, почти без иллюзий, но точно романтика.
Цитатно.
* Желтая пресса - самая свободная в мире, она свободна даже от разума.
* Как все великое, футбол слишком прост, чтобы его можно было объяснить… В век, когда изобилие синтетических эмоций только усиливает сенсорный голод, мы благодарны футболу за предынфарктную интенсивность его неожиданностей.
* Когда революция идет так давно, уже все равно, чем она кончится - лишь бы сохранился вымученный статус-кво. Жизнь прорастает сквозь всякий режим, который не выдергивает ее с корнем. Ей, в сущности, все равно и как избирается власть, и как она называется…
* Компьютер упразднил границу, отделявшую угрюмую науку нужды от роскоши прихотливой эрудиции. Интернету все равно: он знает все - что упрощает интеллектуальные труды и лишает их радости. Послушный водопровод информации, Интернет удешевил знания, разбавив стерилизующей хлоркой голубую кровь эрудиции. Скрипя душой, я признаю и благотворные последствия этого демократического переворота, но мне обидно, что драгоценный багаж, накопленный годами чтения, выдают любому идиоту, сумевшему освоить алфавит.
* Как всем сакральным, ночью нельзя пользоваться всуе. Ее тихие часы предназначены для высокого - стихов, молитв и тоталитарной власти. Поэтому жгли свечи поэты, вставали к заутрене монахи, и никогда не гасло окно в кабинетах Ленина, Сталина и Муссолини. Другим, чтобы понять ночь, надо переболеть бессонницей…
* * *
Хорошая лёгкая книжка.
Ностромо (Nostromo). Джозеф Конрад. Перевод Е. Коротковой. Издательство «Художественная литература», 1985.
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер, Грин, Хэмингуэй, Горький, Карпентьер, Маркес… А вы что-нибудь знаете о Конраде?
Джозеф Конрад, настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, родившийся в Бердичеве (да-да), был польским дворянином, в юном возрасте сосланным вместе с родителями (отец был замешан в Январском восстании) в ссылку в Вологду. Вместе с дядей позже оказался в Одессе, увидел море и… стал одним из самых известных морских романистов, перед этим проработав энное количество лет во французском и британском флоте (причём, в Англии он дорос до капитана; там и сменил и подданство, и имя).
Писать начал рано, ещё в школе, но полностью переключиться на литературу рискнул только после получения наследства от того самого «одесского» дяди. Первые романы были встречены благосклонно, но прохладно, однако все отмечали удивительное чувство языка этого «британца со славянской душой».
Не знаю, где должно чувствоваться славянство, хотя, читая эту книжку, порой казалось, будто написал её слегка-разбавленный Достоевский, внезапно ставший «морским». Из-за мрачности? Ну, лишь отчасти. Скорее, из-за сквозящей политизированности. Тут намешано всё - псевдо-демократия, роялисты, анархисты и военные, взятки и казнокрадство, бунты, революции, репрессии. Но есть и прекрасное описание моря, и отважные мореплаватели, и спрятанные сокровища, и очаровательные дамы… Цитатно.
* … сеньор Рибьера (так звали диктатора), проиграв битву при Сокорро, отмахал по горным тропам восемьдесят миль в надежде опередить роковые вести, чего ему, конечно, не удалось осуществить, так как он ехал на хромом муле. Мало того, животное скончалось прямо под седлом, едва добравшись до Аламеды, где в промежутках между революциями по вечерам иногда играл военный оркестр…
* … Они стояли возле [птичьей] клетки. Попугай, уловив звук знакомого слова, входящего в его лексикон, почувствовал необходимость вмешаться в беседу. Попугаи ведь как люди…
* - Ты ни в бога, ни в чёрта не веришь…
- Но я не поклоняюсь и бутылке… почему вы назвали меня язычником?
- И в самом деле, - отрезал священник. - Ты в десять раз хуже. Даже чудо не сможет тебя обратить.
- Я не верю в чудеса…
- Нечто вроде француза… безбожник… материалист… Перестал быть сыном своей страны и не сделался сыном какой-то другой… Жертва нашего вероломного века, - заключил отец Корбелан низким, приглушённым голосом.
- Тем не менее приносит некоторую пользу как журналист.
* - … Не могу себе представить, как [новый диктатор] осмелится взглянуть в лицо своим здешним друзьям.
- Для начала он несомненно некоторых из них расстреляет, чтобы избежать неловкости при первой встрече…
* В чистых водах гавани, как в зеркале, отражались золото и пурпур… краски заката были ещё великолепнее… Над заливом уже скапливались облака, их пронизывали красные отблески, и изогнутые чёрные и серые складки тумана были похожи на испачканный кровью, развевающийся плащ… На берег набегали небольшие волны и, казалось, разбрасывали по песку красные искры. А там, где море сливалось с небом, высокие, большие волны сверкали, будто красное стекло, и чудилось: в огромной чаше океана вода перемещалась с огнём.
* * *
Своеобразная книжка. Но ждите, будет продолжение )
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер, Грин, Хэмингуэй, Горький, Карпентьер, Маркес… А вы что-нибудь знаете о Конраде?
Джозеф Конрад, настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, родившийся в Бердичеве (да-да), был польским дворянином, в юном возрасте сосланным вместе с родителями (отец был замешан в Январском восстании) в ссылку в Вологду. Вместе с дядей позже оказался в Одессе, увидел море и… стал одним из самых известных морских романистов, перед этим проработав энное количество лет во французском и британском флоте (причём, в Англии он дорос до капитана; там и сменил и подданство, и имя).
Писать начал рано, ещё в школе, но полностью переключиться на литературу рискнул только после получения наследства от того самого «одесского» дяди. Первые романы были встречены благосклонно, но прохладно, однако все отмечали удивительное чувство языка этого «британца со славянской душой».
Не знаю, где должно чувствоваться славянство, хотя, читая эту книжку, порой казалось, будто написал её слегка-разбавленный Достоевский, внезапно ставший «морским». Из-за мрачности? Ну, лишь отчасти. Скорее, из-за сквозящей политизированности. Тут намешано всё - псевдо-демократия, роялисты, анархисты и военные, взятки и казнокрадство, бунты, революции, репрессии. Но есть и прекрасное описание моря, и отважные мореплаватели, и спрятанные сокровища, и очаровательные дамы… Цитатно.
* … сеньор Рибьера (так звали диктатора), проиграв битву при Сокорро, отмахал по горным тропам восемьдесят миль в надежде опередить роковые вести, чего ему, конечно, не удалось осуществить, так как он ехал на хромом муле. Мало того, животное скончалось прямо под седлом, едва добравшись до Аламеды, где в промежутках между революциями по вечерам иногда играл военный оркестр…
* … Они стояли возле [птичьей] клетки. Попугай, уловив звук знакомого слова, входящего в его лексикон, почувствовал необходимость вмешаться в беседу. Попугаи ведь как люди…
* - Ты ни в бога, ни в чёрта не веришь…
- Но я не поклоняюсь и бутылке… почему вы назвали меня язычником?
- И в самом деле, - отрезал священник. - Ты в десять раз хуже. Даже чудо не сможет тебя обратить.
- Я не верю в чудеса…
- Нечто вроде француза… безбожник… материалист… Перестал быть сыном своей страны и не сделался сыном какой-то другой… Жертва нашего вероломного века, - заключил отец Корбелан низким, приглушённым голосом.
- Тем не менее приносит некоторую пользу как журналист.
* - … Не могу себе представить, как [новый диктатор] осмелится взглянуть в лицо своим здешним друзьям.
- Для начала он несомненно некоторых из них расстреляет, чтобы избежать неловкости при первой встрече…
* В чистых водах гавани, как в зеркале, отражались золото и пурпур… краски заката были ещё великолепнее… Над заливом уже скапливались облака, их пронизывали красные отблески, и изогнутые чёрные и серые складки тумана были похожи на испачканный кровью, развевающийся плащ… На берег набегали небольшие волны и, казалось, разбрасывали по песку красные искры. А там, где море сливалось с небом, высокие, большие волны сверкали, будто красное стекло, и чудилось: в огромной чаше океана вода перемещалась с огнём.
* * *
Своеобразная книжка. Но ждите, будет продолжение )
Карманная книжка для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щёголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч., или Иносказательные для них наставления и советы, писанные сочинителем «Сатирического вестника». Н. И. Страхов. Издательство «Альпина Паблишер», 2018 (переиздание в современной орфографии книги 1791 года).
Книжку о зиме в Москве купила зимой в Москве. Понятно, почему купила )
А книжка оказалась занятной. Как вредные советы Остера, но для взрослых рубежа XVIII-XIX. Стилистически она, кхм, винтажна - двести лет разницы между нами и автором, как-никак. Но мысли, но замечания, но сарказм и ирония - будто б Страхов только вчера прошвырнулся по золотой московской миле, всяким местным бульварам-прудам-апартаментам.
Сам Николай Иванович Страхов тоже оказался личностью занятной (см. в комментариях биографию, PDF-файл). Нашла его труд о калмыках и книжку о жизненных сумерках в Петербурге - критики о них довольно негативно отзываются, но лучше оценю самостоятельно. А пока - цитатно.
* … поезжайте в магазины платить за иностранные выдумки и за собственное ваше легкомыслие. Давайте вдвое за товары потому только, что у тех лавок, в которые оные продаются, прибиты дощечки, на коих находятся золотые французские буквы.
* Приступайте, милые красотки, к употреблению накупленных вами нарядов и уборов. Разум ваш, который не может весь поместиться в голове вашей, переселяйте в шляпки о трёх этажах, или на те выстроенные горы и холмы, которые воздвигнуты на главах ваших.
* Всеми светскими людьми принято за правило известное положение о цене кареты. Карета от 350 до 450 рублей называется изрядною и покупается теми, кои имеют за собою только 100 душ. Карета от 500 до 550 рублей составляет средственную и по расчислению принадлежит для тех, кои имеют от 250 до 350 душ. Карета от 600 до 650 рублей называется порядочною и покупается теми, у коих 400 или 500 душ. От 700 до 800 рублей именуется препорядочною, и таковую принадлежит иметь тем, за которыми от 600 до 700 душ. Карета от 850 до 1000 рублей прозывается уже прекрасною, и необходимо принадлежит до людей, у которых 900 или 1000 душ… Однако ж, дабы в точности не держаться столь скучных правил, а притом вспомнив, что большая часть людей живут сверх своего состояния, можете вы, имея только 100 душ, покупать карету в 500 и 600 рублей…ибо ныне благородное искусство состоит в том, чтоб казаться превыше своего состояния.
* … Порок кажется нам страшен и гнусен только в других; но когда доходит очередь владычества его над самими нами, тогда он в глазах наших становится дражайшею и любезною добродетелью.
* … Музыка в рассуждении действия своего над сердцем имеет пред театральною игрою то преимущество, что не содержит никаких введённых и выдуманных посторонностей, но прямо относится к чувствам, трогает всю цель оных, обнимает каждое особо, различно действует на разносвойственность оных и в каждого душе и сердце образует некую непринуждённую очищенность нравов…
* * *
Чудная книжка.
Книжку о зиме в Москве купила зимой в Москве. Понятно, почему купила )
А книжка оказалась занятной. Как вредные советы Остера, но для взрослых рубежа XVIII-XIX. Стилистически она, кхм, винтажна - двести лет разницы между нами и автором, как-никак. Но мысли, но замечания, но сарказм и ирония - будто б Страхов только вчера прошвырнулся по золотой московской миле, всяким местным бульварам-прудам-апартаментам.
Сам Николай Иванович Страхов тоже оказался личностью занятной (см. в комментариях биографию, PDF-файл). Нашла его труд о калмыках и книжку о жизненных сумерках в Петербурге - критики о них довольно негативно отзываются, но лучше оценю самостоятельно. А пока - цитатно.
* … поезжайте в магазины платить за иностранные выдумки и за собственное ваше легкомыслие. Давайте вдвое за товары потому только, что у тех лавок, в которые оные продаются, прибиты дощечки, на коих находятся золотые французские буквы.
* Приступайте, милые красотки, к употреблению накупленных вами нарядов и уборов. Разум ваш, который не может весь поместиться в голове вашей, переселяйте в шляпки о трёх этажах, или на те выстроенные горы и холмы, которые воздвигнуты на главах ваших.
* Всеми светскими людьми принято за правило известное положение о цене кареты. Карета от 350 до 450 рублей называется изрядною и покупается теми, кои имеют за собою только 100 душ. Карета от 500 до 550 рублей составляет средственную и по расчислению принадлежит для тех, кои имеют от 250 до 350 душ. Карета от 600 до 650 рублей называется порядочною и покупается теми, у коих 400 или 500 душ. От 700 до 800 рублей именуется препорядочною, и таковую принадлежит иметь тем, за которыми от 600 до 700 душ. Карета от 850 до 1000 рублей прозывается уже прекрасною, и необходимо принадлежит до людей, у которых 900 или 1000 душ… Однако ж, дабы в точности не держаться столь скучных правил, а притом вспомнив, что большая часть людей живут сверх своего состояния, можете вы, имея только 100 душ, покупать карету в 500 и 600 рублей…ибо ныне благородное искусство состоит в том, чтоб казаться превыше своего состояния.
* … Порок кажется нам страшен и гнусен только в других; но когда доходит очередь владычества его над самими нами, тогда он в глазах наших становится дражайшею и любезною добродетелью.
* … Музыка в рассуждении действия своего над сердцем имеет пред театральною игрою то преимущество, что не содержит никаких введённых и выдуманных посторонностей, но прямо относится к чувствам, трогает всю цель оных, обнимает каждое особо, различно действует на разносвойственность оных и в каждого душе и сердце образует некую непринуждённую очищенность нравов…
* * *
Чудная книжка.
Булгаков. Фотобиография. Составитель Элледея Проффер. Перевод вступительной статьи Р. Оксенкруг. Издательство «Ардис», 1984.
На фоне очередного ажиотажа вокруг имени Михаила Афанасьевича позволю себе вспомнить книжку с фотографиями писателя и его окружения, которые в до-интернетную эпоху считались редкими и к тому же - цитирую - «нелегально вывезенными из СССР… по своему качеству значительно превосходящие те нечёткие, безжалостно отретушированные версии когда-либо появлявшиеся на плохой бумаге советских публикаций». Прелестно, да?
Впрочем, если забыть про атмосферу настороженной нелюбви в среде зрелосоветской эмиграции, получим довольно интересное издание с включением писем, отзывов, воспоминаний всех тех, кто был рядом с Булгаковым в разные этапы его жизни. Тут и недовольные критики (кстати, есть и Маяковский), и восторженные поклонники, жёны, друзья, боссы, политики… Вся эта сложная лихорадочная история нашей вечно что-то меняющей страны.
Цитатно.
* Несмотря на тоску по Золотому веку русской культуры, огромная пропасть отделяла Булгакова от традиций, которые он хотел продолжать. Одно дело пророчить катастрофу, как это делал Достоевский; и совсем другое - пережить её.
* Дорогая мама, … в маленьком письме не могу вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни…
17 ноября 1921 г.
* … в один непрекрасный вечер на голубятню [квартира в Обуховом (Чистопрудном) переулке] постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привёл!». На пороге стояли двое штатских… Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали. По настоянию Горького, приблизительно через два года «Собачье сердце» было возвращено автору…
* Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу советское правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссёра… Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на нештатную должность статиста. Если и статистом нельзя, я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское правительство поступить со мной как оно найдёт нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня… в данный момент - нищета, улица и гибель.
28 марта 1930 г.
* … Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «Ничего, после Вашей смерти всё будет напечатано!». Я им очень благодарен, конечно…
* * *
Хорошая книжка.
На фоне очередного ажиотажа вокруг имени Михаила Афанасьевича позволю себе вспомнить книжку с фотографиями писателя и его окружения, которые в до-интернетную эпоху считались редкими и к тому же - цитирую - «нелегально вывезенными из СССР… по своему качеству значительно превосходящие те нечёткие, безжалостно отретушированные версии когда-либо появлявшиеся на плохой бумаге советских публикаций». Прелестно, да?
Впрочем, если забыть про атмосферу настороженной нелюбви в среде зрелосоветской эмиграции, получим довольно интересное издание с включением писем, отзывов, воспоминаний всех тех, кто был рядом с Булгаковым в разные этапы его жизни. Тут и недовольные критики (кстати, есть и Маяковский), и восторженные поклонники, жёны, друзья, боссы, политики… Вся эта сложная лихорадочная история нашей вечно что-то меняющей страны.
Цитатно.
* Несмотря на тоску по Золотому веку русской культуры, огромная пропасть отделяла Булгакова от традиций, которые он хотел продолжать. Одно дело пророчить катастрофу, как это делал Достоевский; и совсем другое - пережить её.
* Дорогая мама, … в маленьком письме не могу вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни…
17 ноября 1921 г.
* … в один непрекрасный вечер на голубятню [квартира в Обуховом (Чистопрудном) переулке] постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привёл!». На пороге стояли двое штатских… Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали. По настоянию Горького, приблизительно через два года «Собачье сердце» было возвращено автору…
* Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу советское правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссёра… Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на нештатную должность статиста. Если и статистом нельзя, я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское правительство поступить со мной как оно найдёт нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня… в данный момент - нищета, улица и гибель.
28 марта 1930 г.
* … Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «Ничего, после Вашей смерти всё будет напечатано!». Я им очень благодарен, конечно…
* * *
Хорошая книжка.
Тайная история Костагуаны (Historia secreta de la Costaguana). Хуан Габриэль Васкес. Перевод Д. Синицыной. Издательство «Лайвбук», 2024.
Помните, обещала продолжение про книжку Конрада «Ностромо»? Вот и продолжение. А точнее, предтеча. Приквел. Додуманное предстоящее прошлое, но додуманное не мной - Васкесом, поклонником и биографом господина Конрада-Коженёвского.
Эту книжку «как оно было на самом деле» Васкес задумал написать в начале 2000-х. Одни считают, что причиной стала обида за родную Колумбию и искажение её сложной биографии, другие уверены, что это дань таланту и непростой судьбе Джозефа Конрада. А почему бы не смешать?
Повторюсь, всё колумбийское (а может, и латиноамериканское) при яркости своей и, мм, задорности пропитано болью, сожалениями, самобытным отношением к потерям и колониальному прошлому. И до-колониальному. Да и после. Это всегда по-колумбийски горько, иронично и неистово, до побелевших от ярости глаз под полями самбреро-вуэльта… По описанию похоже на кофе. Цитатно.
* … к двадцати годам [отец] остался сиротой. Маму свела в могилу оспа, а отца - куда более элегантно - христианство. Мой дед, славный полковник… служил в южных провинциях, когда прогрессистское правительство постановило закрыть четыре монастыря, и стал свидетелем первых мятежей: поборники религии защищали её штыками. Один такой римско-католический апостольский штык, стальное остриё крестового похода за веру, проткнул деда несколько месяцев спустя…
* … действительность - слишком слабый враг пера, и кто угодно может выстроить утопию, вооружившись одной лишь мощной риторикой. «В начале было Слово»… Настоящая реальность - детище чернил и бумаги: подобное открытие способно перевернуть весь мир человека моего тогдашнего возраста, изменить его убеждения, из безбожника сделать верующего и наоборот.
* … на Панамском перешейке колониальный дух носился в воздухе, как туберкулёз. Или, вдруг подумалось мне, Колумбия никогда и не переставала быть колонией, просто время и политика сменяли одного колонизатора другим. Колония ведь, как и красота, - в глазах смотрящего.
* [Отец] нашёл [кабину ржавого экскаватора, брошенного французскими строителями Панамского канала] и забрался туда. Больше он не выходил. Когда после двух дней бесплодных поисков по всему Колону… я наконец нашёл его, он лежал на сыром полу кабины. Волею судьбы в тот день тоже шёл дождь, и я лёг рядом с мёртвым отцом и закрыл глаза, чтобы чувствовать то же, что и он в последние мгновения: жестокое биение капель о полый металл ковшей, аромат гибискуса, холод мокрой ржавчины, проникающий под рубашку, и усталость, безжалостную усталость.
* … главная особенность Тысячедневной войны состояла в том, что ход её с начала и до конца определялся внутри иностранных судов… Нас, колумбийцев, вели за ручку старшие братья, Взрослые Страны. Нашу судьбу определяли за игорными столами в чужих нам домах. Господа присяжные читатели, на тех партиях в покер, где решались главные вопросы нашей истории, мы, колумбийцы, присутствовали лишь как каменные гости.
* * *
Хорошая, местами злая книжка.
P. S.: а самые внимательные найдут на обложке описку, котора в будущем сделает тираж библио-редкостью )
Помните, обещала продолжение про книжку Конрада «Ностромо»? Вот и продолжение. А точнее, предтеча. Приквел. Додуманное предстоящее прошлое, но додуманное не мной - Васкесом, поклонником и биографом господина Конрада-Коженёвского.
Эту книжку «как оно было на самом деле» Васкес задумал написать в начале 2000-х. Одни считают, что причиной стала обида за родную Колумбию и искажение её сложной биографии, другие уверены, что это дань таланту и непростой судьбе Джозефа Конрада. А почему бы не смешать?
Повторюсь, всё колумбийское (а может, и латиноамериканское) при яркости своей и, мм, задорности пропитано болью, сожалениями, самобытным отношением к потерям и колониальному прошлому. И до-колониальному. Да и после. Это всегда по-колумбийски горько, иронично и неистово, до побелевших от ярости глаз под полями самбреро-вуэльта… По описанию похоже на кофе. Цитатно.
* … к двадцати годам [отец] остался сиротой. Маму свела в могилу оспа, а отца - куда более элегантно - христианство. Мой дед, славный полковник… служил в южных провинциях, когда прогрессистское правительство постановило закрыть четыре монастыря, и стал свидетелем первых мятежей: поборники религии защищали её штыками. Один такой римско-католический апостольский штык, стальное остриё крестового похода за веру, проткнул деда несколько месяцев спустя…
* … действительность - слишком слабый враг пера, и кто угодно может выстроить утопию, вооружившись одной лишь мощной риторикой. «В начале было Слово»… Настоящая реальность - детище чернил и бумаги: подобное открытие способно перевернуть весь мир человека моего тогдашнего возраста, изменить его убеждения, из безбожника сделать верующего и наоборот.
* … на Панамском перешейке колониальный дух носился в воздухе, как туберкулёз. Или, вдруг подумалось мне, Колумбия никогда и не переставала быть колонией, просто время и политика сменяли одного колонизатора другим. Колония ведь, как и красота, - в глазах смотрящего.
* [Отец] нашёл [кабину ржавого экскаватора, брошенного французскими строителями Панамского канала] и забрался туда. Больше он не выходил. Когда после двух дней бесплодных поисков по всему Колону… я наконец нашёл его, он лежал на сыром полу кабины. Волею судьбы в тот день тоже шёл дождь, и я лёг рядом с мёртвым отцом и закрыл глаза, чтобы чувствовать то же, что и он в последние мгновения: жестокое биение капель о полый металл ковшей, аромат гибискуса, холод мокрой ржавчины, проникающий под рубашку, и усталость, безжалостную усталость.
* … главная особенность Тысячедневной войны состояла в том, что ход её с начала и до конца определялся внутри иностранных судов… Нас, колумбийцев, вели за ручку старшие братья, Взрослые Страны. Нашу судьбу определяли за игорными столами в чужих нам домах. Господа присяжные читатели, на тех партиях в покер, где решались главные вопросы нашей истории, мы, колумбийцы, присутствовали лишь как каменные гости.
* * *
Хорошая, местами злая книжка.
P. S.: а самые внимательные найдут на обложке описку, котора в будущем сделает тираж библио-редкостью )
Telegram
Продолжаем читать
Ностромо (Nostromo). Джозеф Конрад. Перевод Е. Коротковой. Издательство «Художественная литература», 1985.
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер…
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер…
Книжки из прилавка-магазина в кинотеатре «Иллюзион» в высотке на Котельнической набережной.