Булгаков. Фотобиография. Составитель Элледея Проффер. Перевод вступительной статьи Р. Оксенкруг. Издательство «Ардис», 1984.
На фоне очередного ажиотажа вокруг имени Михаила Афанасьевича позволю себе вспомнить книжку с фотографиями писателя и его окружения, которые в до-интернетную эпоху считались редкими и к тому же - цитирую - «нелегально вывезенными из СССР… по своему качеству значительно превосходящие те нечёткие, безжалостно отретушированные версии когда-либо появлявшиеся на плохой бумаге советских публикаций». Прелестно, да?
Впрочем, если забыть про атмосферу настороженной нелюбви в среде зрелосоветской эмиграции, получим довольно интересное издание с включением писем, отзывов, воспоминаний всех тех, кто был рядом с Булгаковым в разные этапы его жизни. Тут и недовольные критики (кстати, есть и Маяковский), и восторженные поклонники, жёны, друзья, боссы, политики… Вся эта сложная лихорадочная история нашей вечно что-то меняющей страны.
Цитатно.
* Несмотря на тоску по Золотому веку русской культуры, огромная пропасть отделяла Булгакова от традиций, которые он хотел продолжать. Одно дело пророчить катастрофу, как это делал Достоевский; и совсем другое - пережить её.
* Дорогая мама, … в маленьком письме не могу вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни…
17 ноября 1921 г.
* … в один непрекрасный вечер на голубятню [квартира в Обуховом (Чистопрудном) переулке] постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привёл!». На пороге стояли двое штатских… Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали. По настоянию Горького, приблизительно через два года «Собачье сердце» было возвращено автору…
* Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу советское правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссёра… Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на нештатную должность статиста. Если и статистом нельзя, я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское правительство поступить со мной как оно найдёт нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня… в данный момент - нищета, улица и гибель.
28 марта 1930 г.
* … Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «Ничего, после Вашей смерти всё будет напечатано!». Я им очень благодарен, конечно…
* * *
Хорошая книжка.
На фоне очередного ажиотажа вокруг имени Михаила Афанасьевича позволю себе вспомнить книжку с фотографиями писателя и его окружения, которые в до-интернетную эпоху считались редкими и к тому же - цитирую - «нелегально вывезенными из СССР… по своему качеству значительно превосходящие те нечёткие, безжалостно отретушированные версии когда-либо появлявшиеся на плохой бумаге советских публикаций». Прелестно, да?
Впрочем, если забыть про атмосферу настороженной нелюбви в среде зрелосоветской эмиграции, получим довольно интересное издание с включением писем, отзывов, воспоминаний всех тех, кто был рядом с Булгаковым в разные этапы его жизни. Тут и недовольные критики (кстати, есть и Маяковский), и восторженные поклонники, жёны, друзья, боссы, политики… Вся эта сложная лихорадочная история нашей вечно что-то меняющей страны.
Цитатно.
* Несмотря на тоску по Золотому веку русской культуры, огромная пропасть отделяла Булгакова от традиций, которые он хотел продолжать. Одно дело пророчить катастрофу, как это делал Достоевский; и совсем другое - пережить её.
* Дорогая мама, … в маленьком письме не могу вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни…
17 ноября 1921 г.
* … в один непрекрасный вечер на голубятню [квартира в Обуховом (Чистопрудном) переулке] постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос «кто там?» бодрый голос арендатора ответил: «Это я, гостей к вам привёл!». На пороге стояли двое штатских… Найдя на полке «Собачье сердце» и дневниковые записи, «гости» тотчас же уехали. По настоянию Горького, приблизительно через два года «Собачье сердце» было возвращено автору…
* Если же и то, что я написал, неубедительно, и меня обрекут на пожизненное молчание в СССР, я прошу советское правительство дать мне работу по специальности и командировать меня в театр на работу в качестве штатного режиссёра… Если меня не назначат режиссёром, я прошусь на нештатную должность статиста. Если и статистом нельзя, я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское правительство поступить со мной как оно найдёт нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня… в данный момент - нищета, улица и гибель.
28 марта 1930 г.
* … Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: «Ничего, после Вашей смерти всё будет напечатано!». Я им очень благодарен, конечно…
* * *
Хорошая книжка.
Тайная история Костагуаны (Historia secreta de la Costaguana). Хуан Габриэль Васкес. Перевод Д. Синицыной. Издательство «Лайвбук», 2024.
Помните, обещала продолжение про книжку Конрада «Ностромо»? Вот и продолжение. А точнее, предтеча. Приквел. Додуманное предстоящее прошлое, но додуманное не мной - Васкесом, поклонником и биографом господина Конрада-Коженёвского.
Эту книжку «как оно было на самом деле» Васкес задумал написать в начале 2000-х. Одни считают, что причиной стала обида за родную Колумбию и искажение её сложной биографии, другие уверены, что это дань таланту и непростой судьбе Джозефа Конрада. А почему бы не смешать?
Повторюсь, всё колумбийское (а может, и латиноамериканское) при яркости своей и, мм, задорности пропитано болью, сожалениями, самобытным отношением к потерям и колониальному прошлому. И до-колониальному. Да и после. Это всегда по-колумбийски горько, иронично и неистово, до побелевших от ярости глаз под полями самбреро-вуэльта… По описанию похоже на кофе. Цитатно.
* … к двадцати годам [отец] остался сиротой. Маму свела в могилу оспа, а отца - куда более элегантно - христианство. Мой дед, славный полковник… служил в южных провинциях, когда прогрессистское правительство постановило закрыть четыре монастыря, и стал свидетелем первых мятежей: поборники религии защищали её штыками. Один такой римско-католический апостольский штык, стальное остриё крестового похода за веру, проткнул деда несколько месяцев спустя…
* … действительность - слишком слабый враг пера, и кто угодно может выстроить утопию, вооружившись одной лишь мощной риторикой. «В начале было Слово»… Настоящая реальность - детище чернил и бумаги: подобное открытие способно перевернуть весь мир человека моего тогдашнего возраста, изменить его убеждения, из безбожника сделать верующего и наоборот.
* … на Панамском перешейке колониальный дух носился в воздухе, как туберкулёз. Или, вдруг подумалось мне, Колумбия никогда и не переставала быть колонией, просто время и политика сменяли одного колонизатора другим. Колония ведь, как и красота, - в глазах смотрящего.
* [Отец] нашёл [кабину ржавого экскаватора, брошенного французскими строителями Панамского канала] и забрался туда. Больше он не выходил. Когда после двух дней бесплодных поисков по всему Колону… я наконец нашёл его, он лежал на сыром полу кабины. Волею судьбы в тот день тоже шёл дождь, и я лёг рядом с мёртвым отцом и закрыл глаза, чтобы чувствовать то же, что и он в последние мгновения: жестокое биение капель о полый металл ковшей, аромат гибискуса, холод мокрой ржавчины, проникающий под рубашку, и усталость, безжалостную усталость.
* … главная особенность Тысячедневной войны состояла в том, что ход её с начала и до конца определялся внутри иностранных судов… Нас, колумбийцев, вели за ручку старшие братья, Взрослые Страны. Нашу судьбу определяли за игорными столами в чужих нам домах. Господа присяжные читатели, на тех партиях в покер, где решались главные вопросы нашей истории, мы, колумбийцы, присутствовали лишь как каменные гости.
* * *
Хорошая, местами злая книжка.
P. S.: а самые внимательные найдут на обложке описку, котора в будущем сделает тираж библио-редкостью )
Помните, обещала продолжение про книжку Конрада «Ностромо»? Вот и продолжение. А точнее, предтеча. Приквел. Додуманное предстоящее прошлое, но додуманное не мной - Васкесом, поклонником и биографом господина Конрада-Коженёвского.
Эту книжку «как оно было на самом деле» Васкес задумал написать в начале 2000-х. Одни считают, что причиной стала обида за родную Колумбию и искажение её сложной биографии, другие уверены, что это дань таланту и непростой судьбе Джозефа Конрада. А почему бы не смешать?
Повторюсь, всё колумбийское (а может, и латиноамериканское) при яркости своей и, мм, задорности пропитано болью, сожалениями, самобытным отношением к потерям и колониальному прошлому. И до-колониальному. Да и после. Это всегда по-колумбийски горько, иронично и неистово, до побелевших от ярости глаз под полями самбреро-вуэльта… По описанию похоже на кофе. Цитатно.
* … к двадцати годам [отец] остался сиротой. Маму свела в могилу оспа, а отца - куда более элегантно - христианство. Мой дед, славный полковник… служил в южных провинциях, когда прогрессистское правительство постановило закрыть четыре монастыря, и стал свидетелем первых мятежей: поборники религии защищали её штыками. Один такой римско-католический апостольский штык, стальное остриё крестового похода за веру, проткнул деда несколько месяцев спустя…
* … действительность - слишком слабый враг пера, и кто угодно может выстроить утопию, вооружившись одной лишь мощной риторикой. «В начале было Слово»… Настоящая реальность - детище чернил и бумаги: подобное открытие способно перевернуть весь мир человека моего тогдашнего возраста, изменить его убеждения, из безбожника сделать верующего и наоборот.
* … на Панамском перешейке колониальный дух носился в воздухе, как туберкулёз. Или, вдруг подумалось мне, Колумбия никогда и не переставала быть колонией, просто время и политика сменяли одного колонизатора другим. Колония ведь, как и красота, - в глазах смотрящего.
* [Отец] нашёл [кабину ржавого экскаватора, брошенного французскими строителями Панамского канала] и забрался туда. Больше он не выходил. Когда после двух дней бесплодных поисков по всему Колону… я наконец нашёл его, он лежал на сыром полу кабины. Волею судьбы в тот день тоже шёл дождь, и я лёг рядом с мёртвым отцом и закрыл глаза, чтобы чувствовать то же, что и он в последние мгновения: жестокое биение капель о полый металл ковшей, аромат гибискуса, холод мокрой ржавчины, проникающий под рубашку, и усталость, безжалостную усталость.
* … главная особенность Тысячедневной войны состояла в том, что ход её с начала и до конца определялся внутри иностранных судов… Нас, колумбийцев, вели за ручку старшие братья, Взрослые Страны. Нашу судьбу определяли за игорными столами в чужих нам домах. Господа присяжные читатели, на тех партиях в покер, где решались главные вопросы нашей истории, мы, колумбийцы, присутствовали лишь как каменные гости.
* * *
Хорошая, местами злая книжка.
P. S.: а самые внимательные найдут на обложке описку, котора в будущем сделает тираж библио-редкостью )
Telegram
Продолжаем читать
Ностромо (Nostromo). Джозеф Конрад. Перевод Е. Коротковой. Издательство «Художественная литература», 1985.
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер…
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер…
Книжки из прилавка-магазина в кинотеатре «Иллюзион» в высотке на Котельнической набережной.
Хроники Бустоса Домека (Crónicas de Bustos Domecq). Хорхе Луис Борхес и Адольфо Бьой Касарес. Перевод Е. Лысенко. Издательство «АСТ», 2011.
В 30-е годы прошлого века два аргентинских писателя придумали себе развлечение - писать заметки-рецензии на несуществующее. Это могла быть несуществующая, но как-бы-прошедшая выставка, несуществующий, но выпущенный сборник стихотворений, теория, роман, скульптура, блюдо, мысль… Несуществующее. Но в силу сумасбродства окружающего нас мира и общества, всё перечисленное после их рецензий казалось реальным, воплощенным, осуществлённым или осуществляемым.
Получилось весело, чуть заносчиво и очень интеллектуально-симпатично. Упомянутая мной книжка родилась уже в 1967 году, когда друзья Борхес и Касарес отточили совместный стиль. Их объединённое альтер-эго Бустос Домек - тонкий ценитель прекрасного, авантюрист, циник и наглец, способный одновременно пасть ниц перед талантом, нагреться на чужой наивности или присоединиться к воодушевляющему мошенничеству, начатому другим таким же наглецом и циником.
В общем, клейма ставить негде, но всё так искренне, умно и убедительно… И как же похоже на правду! Цитатно.
* … Оба они, и Гёте и наш Паладион, отличались здоровьем и крепким телосложением - наилучшей основой для создания гениальных произведений. Бравые землепашцы искусства, их руки ведут плуг и пролагают борозду!
* … Ниренстейн подхватил традицию, суть которой, начиная с Гомера до крестьянской кухни и клуба, в том, чтобы развлекать, придумывая и слушая всяческие истории. Свои истории он рассказывал кое-как, ибо знал, что, если они чего-то стоят, их отшлифуют Время, как сделало оно с «Одиссеей» и «Тысяча и одной ночью». Подобно литературе в её истоках, Ниренстейн ограничил себя устным жанром, не сомневаясь, что с годами в конце концов всё будет написано как должно.
* [Весь мир, включая кулинарное искусство, меняется бешеными темпами, но] в 1932 году… Хуан Франсиско Даррак… открывает в Женеве ресторан и подаёт там блюда, ничем не отличающиеся от самых старомодных блюд: майонез там кремовый, фруктовое мороженое всех цветов радуги, ростбиф ярко-алый. Его уже начинают обзывать реакционером. И тут Даррак преподносит публике некое колумбово яйцо… он гасит свет…
* - Нет никакого score, ни команд, ни матчей. Стадионы обветшали, разваливаются на части. Теперь [все игры всех команд] происходят на телевидении и по радио. Неужто вы не заподозрили по фальшивому возбуждению дикторов, что всё это обман? Последний футбольный матч в нашей столице состоялся двадцать четвёртого июня тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Именно с этого дня футбол, а с ним и другие отрасли спорта - это драматургия, всё разыгрывает один человек в студии либо актёры в майках, снимаемые кинооператором.
* Атомный век, заказ колониализма, борьба антагонистических интересов, коммунистическое учение, рост стоимости жизни и снижение заработной платы, призыв Папы к согласию, непрерывное падение курса нашей валюты, труд, не дающий удовлетворения, распространение супермаркетов, умножение необеспеченных дензнаков, завоевание космоса, обезлюдение сельских местностей и соответствующее разрастание бидон-виллей - всё вместе образует тревожную истину, наводящую на раздумье…
* * *
Хорошая книжка.
В 30-е годы прошлого века два аргентинских писателя придумали себе развлечение - писать заметки-рецензии на несуществующее. Это могла быть несуществующая, но как-бы-прошедшая выставка, несуществующий, но выпущенный сборник стихотворений, теория, роман, скульптура, блюдо, мысль… Несуществующее. Но в силу сумасбродства окружающего нас мира и общества, всё перечисленное после их рецензий казалось реальным, воплощенным, осуществлённым или осуществляемым.
Получилось весело, чуть заносчиво и очень интеллектуально-симпатично. Упомянутая мной книжка родилась уже в 1967 году, когда друзья Борхес и Касарес отточили совместный стиль. Их объединённое альтер-эго Бустос Домек - тонкий ценитель прекрасного, авантюрист, циник и наглец, способный одновременно пасть ниц перед талантом, нагреться на чужой наивности или присоединиться к воодушевляющему мошенничеству, начатому другим таким же наглецом и циником.
В общем, клейма ставить негде, но всё так искренне, умно и убедительно… И как же похоже на правду! Цитатно.
* … Оба они, и Гёте и наш Паладион, отличались здоровьем и крепким телосложением - наилучшей основой для создания гениальных произведений. Бравые землепашцы искусства, их руки ведут плуг и пролагают борозду!
* … Ниренстейн подхватил традицию, суть которой, начиная с Гомера до крестьянской кухни и клуба, в том, чтобы развлекать, придумывая и слушая всяческие истории. Свои истории он рассказывал кое-как, ибо знал, что, если они чего-то стоят, их отшлифуют Время, как сделало оно с «Одиссеей» и «Тысяча и одной ночью». Подобно литературе в её истоках, Ниренстейн ограничил себя устным жанром, не сомневаясь, что с годами в конце концов всё будет написано как должно.
* [Весь мир, включая кулинарное искусство, меняется бешеными темпами, но] в 1932 году… Хуан Франсиско Даррак… открывает в Женеве ресторан и подаёт там блюда, ничем не отличающиеся от самых старомодных блюд: майонез там кремовый, фруктовое мороженое всех цветов радуги, ростбиф ярко-алый. Его уже начинают обзывать реакционером. И тут Даррак преподносит публике некое колумбово яйцо… он гасит свет…
* - Нет никакого score, ни команд, ни матчей. Стадионы обветшали, разваливаются на части. Теперь [все игры всех команд] происходят на телевидении и по радио. Неужто вы не заподозрили по фальшивому возбуждению дикторов, что всё это обман? Последний футбольный матч в нашей столице состоялся двадцать четвёртого июня тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Именно с этого дня футбол, а с ним и другие отрасли спорта - это драматургия, всё разыгрывает один человек в студии либо актёры в майках, снимаемые кинооператором.
* Атомный век, заказ колониализма, борьба антагонистических интересов, коммунистическое учение, рост стоимости жизни и снижение заработной платы, призыв Папы к согласию, непрерывное падение курса нашей валюты, труд, не дающий удовлетворения, распространение супермаркетов, умножение необеспеченных дензнаков, завоевание космоса, обезлюдение сельских местностей и соответствующее разрастание бидон-виллей - всё вместе образует тревожную истину, наводящую на раздумье…
* * *
Хорошая книжка.
Forwarded from Рыба Лоцман
В России сегодня не только День Святого Валентина, но и менее известный и устоявшийся День книгодарения (не пренебрегайте, книга - лучший подарок на любой непонятный праздник). А вот в Армении День книгодарения в самом деле любят, знают и масштабно празднуют - только не 14 февраля, а 19, в день рождения великого армянского поэта Ованеса Туманяна. И, как рассказали коллеги из любимого ереванского книжного магазина "Зангак", в этот день принято играть в "Тайного Туманяна" - как в "Тайного Санту", только с книжками. Невероятно милая, по-моему, традиция, можно брать на вооружение.
Чёрная риторика. Власть и магия слова (Schwarze Rhetorik. Macht und Magie der Sprache). Карстен Бредемайер. Издательство «Альпина Паблишер», 2022.
Эту книжку кто-то - не помню, кто - мне с восторгом рекомендовал. Прочитав, не могу сделать то же: как и большая часть бизнес или около-бизнес-литературы, она местами примитивна, порой скучна, ярко тщеславна и, разумеется, продаёт курсы, тренинги и личные коуч-сессии своего автора. От таких книг я обычно засыпаю на первой трети и больше к ним не возвращаюсь, но тут повезло - в книжке всего лишь двести сорок пять страниц.
Бредемайер - профессиональный теолог, педагог ведущих немецких вузов, консультант и наставник, автор пятнадцати книг по риторике, диалектике, эристике, рабулистике и прочая, свободно беседующий с оппонентами на четырех европейских языках плюс латынь. Наверное, как противоположная сторона на переговорах он неприятен… Но про книжку.
В данном учебном пособии (!) автор призывает хамить, если аргументы закончились, проявлять агрессию, блефовать, повелевать и приказывать. Видимо, на то она и чёрная риторика… Основной посыл разумен: определите границы, за которые вы никому не позволите зайти, а также никогда не сомневайтесь в собственной ценности и значимости. Правда, Бредемайер забыл указать, что ценность таки действительно должна быть, но да ладно. Цитатно.
* … тот факт, что искусство говорить есть искусство уговаривать, не только не оспаривался, но и преподносился как нечто само собой разумеющееся во все времена - от Аристотеля и Цицерона до Готтшеда, Геллерта и Вальтера Йенса…
* … Возможно, вы хорошо работали до вашего доклада и будете прекрасно работать после него - но всё это не имеет никакого значения, если вы не в состоянии выгодно «продать» себя, когда берёте слово.
* Молчание - тот элемент коммуникации, которым владеют лишь немногие, и уж совсем редко кто умеет использовать его целенаправленно и осознанно… Джордж Бернард Шоу считал молчание самой совершенной формой выражения презрения, Пьер Реверди - самой жестокой и одновременно самой благородной формой критики. В процессе активного общения молчание - одна из уловок, позволяющая вселить в собеседника сильнейшее чувство неуверенности, вынуждающее его буквально через одну-две секунды начать говорить всё, что угодно, лишь бы только не молчать.
* Чем настойчивее вам навязывают определённую модель оценки предлагаемой информации, тем больше у вас причин отказаться от неё.
* Демагогия… Система мировоззрения поляризуется и сводится к разделению всего человечества на «своих» и «чужих», причём «чужие» автоматически клеймятся как «враги»… Отнесение какого-либо индивидуума к «своим» или «чужим» варьируется в зависимости от состава аудитории и преследуемых в данный момент целей. Личность демагога или партия, которую он представляет, выделяются в категорию «суперсвоих». Позиция «суперсвоих» превозносится как находящаяся под постоянной угрозой со стороны промывателей мозгов и продажных пропагандистов, готовых за деньги говорить всё, что угодно…
* * *
Актуальная, но скучная книжка.
Эту книжку кто-то - не помню, кто - мне с восторгом рекомендовал. Прочитав, не могу сделать то же: как и большая часть бизнес или около-бизнес-литературы, она местами примитивна, порой скучна, ярко тщеславна и, разумеется, продаёт курсы, тренинги и личные коуч-сессии своего автора. От таких книг я обычно засыпаю на первой трети и больше к ним не возвращаюсь, но тут повезло - в книжке всего лишь двести сорок пять страниц.
Бредемайер - профессиональный теолог, педагог ведущих немецких вузов, консультант и наставник, автор пятнадцати книг по риторике, диалектике, эристике, рабулистике и прочая, свободно беседующий с оппонентами на четырех европейских языках плюс латынь. Наверное, как противоположная сторона на переговорах он неприятен… Но про книжку.
В данном учебном пособии (!) автор призывает хамить, если аргументы закончились, проявлять агрессию, блефовать, повелевать и приказывать. Видимо, на то она и чёрная риторика… Основной посыл разумен: определите границы, за которые вы никому не позволите зайти, а также никогда не сомневайтесь в собственной ценности и значимости. Правда, Бредемайер забыл указать, что ценность таки действительно должна быть, но да ладно. Цитатно.
* … тот факт, что искусство говорить есть искусство уговаривать, не только не оспаривался, но и преподносился как нечто само собой разумеющееся во все времена - от Аристотеля и Цицерона до Готтшеда, Геллерта и Вальтера Йенса…
* … Возможно, вы хорошо работали до вашего доклада и будете прекрасно работать после него - но всё это не имеет никакого значения, если вы не в состоянии выгодно «продать» себя, когда берёте слово.
* Молчание - тот элемент коммуникации, которым владеют лишь немногие, и уж совсем редко кто умеет использовать его целенаправленно и осознанно… Джордж Бернард Шоу считал молчание самой совершенной формой выражения презрения, Пьер Реверди - самой жестокой и одновременно самой благородной формой критики. В процессе активного общения молчание - одна из уловок, позволяющая вселить в собеседника сильнейшее чувство неуверенности, вынуждающее его буквально через одну-две секунды начать говорить всё, что угодно, лишь бы только не молчать.
* Чем настойчивее вам навязывают определённую модель оценки предлагаемой информации, тем больше у вас причин отказаться от неё.
* Демагогия… Система мировоззрения поляризуется и сводится к разделению всего человечества на «своих» и «чужих», причём «чужие» автоматически клеймятся как «враги»… Отнесение какого-либо индивидуума к «своим» или «чужим» варьируется в зависимости от состава аудитории и преследуемых в данный момент целей. Личность демагога или партия, которую он представляет, выделяются в категорию «суперсвоих». Позиция «суперсвоих» превозносится как находящаяся под постоянной угрозой со стороны промывателей мозгов и продажных пропагандистов, готовых за деньги говорить всё, что угодно…
* * *
Актуальная, но скучная книжка.