ТРИГГЕР: ОТНОШЕНИЯ (3)
(продолжение, начало здесь)

То, как сильно действует «ничего», хорошо заметно по маленьким детям:

В кабинете Дэниэла Стерна сидит мама с младенцем. Она держит его на руках, они смотрят друг на друга и улыбаются. Затем матери даётся указание перестать улыбаться и отвернуться. Видеосъёмка замедляется, и мы видим, как младенец продолжает смотреть на мать и улыбаться. Когда он понимает, что она на него не смотрит и больше не улыбается, его улыбка постепенно застывает. Он отворачивается и смотрит в сторону. Его улыбка исчезает. Несколько секунд спустя он снова ищет взгляд своей матери с остатками улыбки – и когда он снова его не находит, его собственный взгляд затуманивается. Он пытается ещё раз, теперь без улыбки, но с озадаченным выражением лица, на котором всё больше отражается шок. Затем его голова откидывается набок. С этого момента он перестаёт смотреть на неё. Его голова опускается, взгляд застыл, рот слегка приоткрыт, из уголка вытекает слюна.

Винникотт писал, что ощущение существования матери длится «X» времени. Если мать отсутствует более «X» времени, то её образ в психике младенца исчезает. Ребёнок расстроен, но это вскоре проходит, потому что мать возвращается через «X+Y» времени. За «X+Y» времени ребёнок не изменился. Но «X+Y+Z» времени оказывается для него травматическим опытом. Через «X+Y+Z» возвращение матери уже не исправит его изменённое состояние. Травма подразумевает, что ребёнок столкнулся с разрывом в непрерывности жизни. На службу тут же приходит то, что называют «примитивными защитными механизмами»; психика перестраивается для защиты от повторения этой «немыслимой тревоги», возвращения спутанного состояния распада зарождающейся структуры, переживания того, что ты сходишь с ума.

На стадии абсолютной зависимости длительное и накопившееся отсутствие матери приводит к переживанию психической смерти.

(Александр Левчук, https://facebook.com/story.php?story_fbid=10225220668316569&id=1016919734 )

Травмировать может больничный опыт, если ребенок родился в тяжелом состоянии и часть раннего детства провел в больницах. Или опыт ненужности и заброшенности в собственной семье. Или опыт помещения в детский сад в раннем детстве, где на ребенка не обращали внимания. Именно с этим опытом связано ощущение тоски или потерянности на фоне полного благополучия.

Поэтому триггером может быть не только критика, советы или другие активные вмешательства - но и когда «ничего не было» - когда на вас нет вообще никакой реакции.

Ранний опыт неприкаянности и одиночества оставляет не менее глубокие следы, чем смертельная опасность.

КПТСР И АУТИЗМ. ИЗБЕГАНИЕ ЛЮДЕЙ

Люди с комплексной травмой могут замечать за собой избегание людей – и, не зная, с чем это связать, могут определять себя как аутистов/аутисток. Тем более, что информации об аутизме больше, чем о комплексной травме.

И правда, все признаки налицо (примеры собирательные): не люблю смотреть в глаза, при разговоре закрываю их или отворачиваюсь. Сенсорно перегружаюсь, находясь в толпе или в незнакомом месте. Чувствую, что контакт с людьми лицом к лицу для меня слишком интенсивный - мне проще общаться письменно. Предпочитаю живым людям книги и произведения искусства. Иногда я как Темпл Грандин, которая сконструировала себе обнимательную машину – меня нужно периодически очень сильно обнимать, чтобы помочь мне перестать тревожиться, а когда обнимают слабо – я вообще этого не чувствую, мне это не помогает. Моментами совсем не могу говорить, - хотя вообще-то знаю очень много слов, но бывает, что не могу произнести ни одного в контакте с людьми. Самое главное – чувствую, что как-то базово отличаюсь от других людей и избегаю их.

Раньше для этого были слова «интроверсия» или «социофобия». Сейчас для этого часто используют слово «аутизм» или «синдром Аспергера».

Хотя аутизм выглядит вообще не так.

Для аутизма характерна триада симптомов:

• социальные нарушения - человек не понимает, что от него ожидают окружающие;
• коммуникативные нарушения - человек не видит сигналы окружающих и не может выразить себя так, чтобы его поняли;
• стереотипные действия или увлечения - выстраивание игрушек в ряд у детей, сверхважные интересы, отказ пробовать новое.

Аутичные люди совсем не обязательно не смотрят в глаза или избегают людей. Они могут, наоборот, очень пристально смотреть или быть навязчивыми – но общение не складывается из-за неспособности подстроиться под собеседника.

Кроме того, расстройства аутистического спектра – даже если это высокофункциональный аутизм - это тяжёлый диагноз. Насколько тяжелый, можно понять по тому, как этот диагноз признает российское государство.

При аутизме инвалидность ребенку - если диагноз поставлен в возрасте до 14 лет - дают сразу до 18 лет без повторных освидетельствований. Инвалидность - это не стигма, а документально зафиксированная потребность в поддержке.

За признанием следуют выплаты: пенсия ребенку, пособие родителям ребенка, льготы на квартплату и электричество, право для родителей на пять лет раньше уйти на пенсию, все за казенный счет. Государство к щедрости вообще не склонно. Можно представить себе состояние, при котором даже оно не требует дополнительных пруфов.

При кПТСР, как и при некоторых вариантах РАС, человек может перегружаться социальными контактами, уставать от них и стремиться быть в одиночестве. Но уровень социальных навыков абсолютно не сопоставим.

Самодиагностированный синдром Аспергера или аутизм у взрослого – это очень часто кПТСР, связанное с ранней травматизацией – в первые месяцы или годы жизни. Если во младенчестве было что-то угрожающее или исключающее ребенка из жизни - и это что-то исходило от людей. И какая-то часть человека осталась в том прошлом, в котором совсем малыш не был никому нужен или интересен и был сильно напуган.

Как может защитить себя очень напуганный младенец?

Младенцы далеко не беспомощны. Они могут довольно много.

Отвернуться. Не смотреть в глаза. Ничего хорошего там все равно не увидишь. Как младенец у Дэниэла Стерна, на которого в условиях эксперимента не смотрит мать, хотя он изо всех сил пытается установить контакт – отчаяться и отвести взгляд.

Сидеть в середине тела и не чувствовать его поверхность – ничего хорошего там, на поверхности, нет. Спрятаться, уйдя вглубь. И тогда физический контакт должен быть очень сильным – чтобы быть хоть как-то замеченным. Кстати, вот так, как обнимательная машина Темпл Грандин, стискивая изо всех сил, по-медвежьи, обнимаются дети из детских домов. Потому что иначе объятие не чувствуется, остается подпороговым стимулом на поверхности тела - которая ощущается как не совсем своя.

Замереть и не вступать в контакт. Не говорить. Не отсвечивать.

КПТСР И АУТИЗМ (2)
(продолжение, начало здесь)

«Самыми ранними признаками автономности являются отведение младенцем взгляда, жесты, например, тряска головой, убегание и постепенное освоение речи, начиная примерно с двух лет. Возможными индикаторами активации младенческих режимов может быть явная реакция испуга или «замирание».
Кьяра Симеоне-ДиФранческо, Экхард Редигер, Брюс А. Стивенс
«Схема-терапия супружеских пар».

Вырасти. Жить так довольно долго. В конце концов, нежелание смотреть в глаза ни на что не влияет, а к сенсорным особенностям можно приспособиться.

А потом, через некоторое время терапии, увидеть, что это полностью прошло – или очень сильно поменялось. И понять, что нет никакого аутизма, и даже интроверсия - под большим вопросом. И что, похоже, by design вы задумывались как совсем другой человек.

Это хорошо, если проходит – а если наоборот? Если, чем больше пытаешься себя изменить, тем хуже состояние, и люди вызывают даже бОльшую тревогу? И наоборот, когда перестаешь с собой бороться и пытаться починить – становится как-то проще и легче с людьми?

Идентификация себя как аутиста/аутистки сама по себе может помогать относиться к себе более человечно: это не баг, это фича. Это не травма, это аутизм. Чинить ничего не надо.

Но вообще можно и так не чинить.

Ремонт – это не действие, это состояние. Его нельзя закончить, его можно только прекратить.

Чтобы прекратить ремонт, не обязательно определять свое состояние как стабильное, то есть, аутизм. Можно позволить себе чувствовать и вести себя иррационально - если это не вредит вам или тем людям, которые не делали вам ничего плохого.

Это может быть сложно и непривычно. Принято, что люди активно меняют себя и не мирятся со своими недостатками - особенно когда недостатки настолько вопиющие и так не похожи на то, что считается нормой.

Но можно попробовать какое-то время совсем ничего не делать со своими особенностями.

Не заставлять себя быть с людьми, если вам это сейчас не лезет. Не убеждать себя общаться как все, глядя в глаза, на позитиве, еще каким-то искусственным для вас образом. Это все равно ничего не дает, кроме усталости и желания снять с себя наконец маску.

Просто замечать - у меня сейчас так. А сейчас вот эдак.

*ремарка: я не считаю, что при комплексной травме нужно полностью отказаться от волевых усилий и попыток устроить свою жизнь лучшим образом. Как раз наоборот. Сон, еда, здоровье, а также работа, учеба, родительство, если они есть в вашей жизни – это абсолютно важные вещи. Их нельзя бросать, несмотря на эмоциональные провалы, если ради них нужно напрячься, значит, нужно напрячься. Но на реакции избегания других людей, которые принято обозначать как ненормальные, я предлагаю некоторое время просто смотреть, не пытаясь их изменить.

Просто сказать себе: вот тут я хочу уйти и спрятаться. Что будет, если это не гасить, а просто посмотреть: что со мной происходит? Если я-взрослый точно знаю: мне не может повредить то, что другой человек смотрит мне в глаза или стоит рядом со мной - какой моей версии меня это могло вредить? Как выглядит та/тот я, которого защищают мои реакции ухода и избегания? Чего он/она хочет? В какой реальности это случилось? Как выглядела бы более благополучная реальность?

Идеально, если вы изучаете свои реакции не в одиночку – а если вместе с вами кто-то еще смотрит на них внимательно и с сочувствием, и помогает вам в них разобраться, не пытаясь вас переделать.

И тогда в какой-то момент - может быть, через несколько месяцев, а может, через несколько лет - будет по-другому.

Хорошая новость: то, что с вами случилось, вас сильно отвратило от людей – но не убило. Не смогло отнять интерес к людям и миру - на расстоянии, при условии менее интенсивного контакта – но интерес вполне живой.

Если кто-то хочет читать спокойные, без ненависти в сердце, разборы по косточкам всякой хтони, связанной с насилием и злоупотреблением, то я советую "Шорохи крови".

Это вдумчивый профем-канал. Он посвящен противодействию разным формам абьюза: в обществе, в паре, в школе, в адрес детей со стороны родителей.

Посты в "Шорохах крови" появляются нечасто, но зато из заслуживающих доверия источников.

Например:
- Джудит Герман "Травма и исцеление" - https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1145
- Элементы нарциссической семьи, Стефани Дональдсон-Прессман, Роберт М.Прессман - https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1301
- Последствия школьной травли для ее участников - https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1309
- Использование скрининга ПРЛ в педиатрической практике - https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1245
- Как распознать выученную беспомощность https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1211
- Разоблачение мифов о домашнем насилии - авторский материал https://news.1rj.ru/str/shorokhi_krovi/1206

Уже во втором сериале вижу андроида как метафору человека с комплексной травмой.

Первый - это первый сезон WestWorld, а второй, на видео – это первый сезон Raised by Wolves.

Raised by Wolves даже более близко к тексту иллюстрирует кПТСР (в WestWord скорее описывается мир, который создает и воспроизводит комплексную травму).
Тут и удаленные воспоминания, которые героиня находит и пытается интегрировать. И разрыв в функциональности разных субличностей – есть «боевая форма», а есть «мама», заботящаяся о детях. Ну и вот это признание: «я и мой партнер иногда страдаем из-за импульсов, которые не прописаны в системе» и желание откатиться на «заводскую прошивку».

По сюжету, главная героиня - боевой андроид класса некромант, которого пленил один из идеологов сопротивления. Он переписал ее программу, чтобы она была матерью детям и заботилась об остатках человечества на новой планете вместе с партнером-андроидом.

Тот факт, что программа была переписана и то, что она расходится с воспоминаниями женщины-андроида, становится источником страдания и отчаяния. Ничего нельзя просто так взять и забыть.

Замечательный текст - о личном выборе и о том, как оставаться человеком, а не быть орудием мести, даже если ты очень сильно пострадал. О том, что должны быть названы конкретные авторы зла - чтобы зло было их персональной ответственностью, а не максимально широкого круга непричастных. О том, как манит тоталитарное сознание именно пострадавших. Об усилии, которое нужно, приходится делать, чтобы в него не сползти.

Хочу, чтобы здесь это тоже было.

_____

Теорию феминизма я осваивала по ускоренной программе. Вместо Браунмиллер, Дворкин и Грир у меня были ютуб, фейсбук и твиттер. Радикальные заявления, которые феминистки семидесятых раскрывали на ста страницах, я потребляла сокращенными до ста сорока символов.

Для того, чтобы предъявить миру революционную фразу: “ВСЕ мужчины держат ВСЕХ женщин в состоянии страха”, Сьюзан Браунмиллер написала увесистую книгу, которая изменила законодательство США и вошла в список 100 самых важных изданий по версии Times. Докатившись до твиттера, цитата потеряла кавычки и превратилась в факт, не требующий аргументов и доказательств. Все мужчины держат всех женщин в состоянии страха. Давайте, поспорьте со мной, расскажите женщине про ее lived experience.

Я отчетливо помню приятное чувство коллективной ясности: ну слава богу, нашли врага, во всем виноваты белые гетеросексуальные носители ХY хромосом, а кто не виноват и будет повержен зря — тот необходимая жертва исторического процесса во имя всеобщего блага и процветания. Лес рубят — щепки летят.

Нарратив мне казался смутно знакомым и вызывал некоторый душевный дискомфорт, но чувство коллективной правоты было соблазнительным. Несколько месяцев я прожила в великолепном мире, где все люди, похожие на меня, по умолчанию достойны сочувствия, понимания и помощи, а все люди, на меня не похожие, должны непрерывно осознавать свою ответственность и каяться. Никогда до и никогда после я не ощущала себя настолько достойной уплыть в прекрасное будущее равенства на белом пароходе современности.

Мы были в гневе, нас было много, и это было упоительно. Биохимически гнев не лишен удовольствия: он провоцирует выработку гормонов, схожих по воздействию с анальгетиками и амфетаминами. Заряд энергии, сопровождающий крестовый поход в твиттере, мало чем отличается от прилива сил, который испытывает человек на спидах.

Мужчины делу не помогали — отовсюду раздавались вопли пятидесятилетних CEO, внезапно осознавших, что самый уязвимый слой населения планеты — это они. Сильный пол заламывал руки и сокрушался об уволенных за сексистский анекдот. Мы отвечали, что уволенных за анекдот пожалеем, когда к ответу призовут последнего убийцу и насильника. Революцию в белых перчатках не делают.

Закончился этот праздник классовой правоты, когда я случайно купила в аэропорту книжку про тоталитаризм и поняла, где уже встречала все эти рассуждения про необходимые и неизбежные жертвы исторического процесса.

К моему глубокому сожалению, тоталитаризм с феминизмом очень любят сравнивать маргиналы, которым в судебном процессе над Харви Вайнштейном чудятся параллели с сюжетом "Архипелаг ГУЛАГ". Это затрудняет разговор о том, что происходит, когда многомиллионным социальным группам предъявляют один список грехов на всех.

Я правнучка раскулаченных крестьян и расказаченных казаков, мое существование — недосмотр тех, кто оперировал понятиями “коллективная вина” и “исторические заслуги”. Когда кто-то начинает приговаривать: “Лес рубят — щепки летят”, у меня от ужаса должны стыть связи в ДНК. Но вот пришла моя очередь выяснять, как передо мной провинились миллионы угнетателей — и я не устояла. Круг безумия замкнулся.

Арья знала всех своих врагов поименно: Серсея, Джоффри, Сэр Иллин Пэйн — всего тринадцать имен, которые она повторяла перед сном. Раньше я думала — чтобы не забыть. Теперь мне кажется — чтобы не возненавидеть весь мир вместо тех тринадцати.

Труды радикальных феминисток я с тех пор предпочитаю читать целиком, твиттер удалила, мудаков запоминаю по именам. Кто-то должен перестать рубить лес.

ДИССОЦИАЦИЯ (1)

В массовой культуре диссоциация – это двадцать четыре личности в одном теле, из которых две похищают девушек с парковки торгового центра, третья помогает пленницам сбежать, а оставшиеся в это время тоже заняты чем-то увлекательным. Или личностей всего две, но они не знают друг о друге, а потом одна из них совершает убийство, и понеслось. На самом деле так бывает очень редко, можно сказать, что никогда – хотя менее яркие проявления диссоциации ощущает достаточно много людей.

В этом параграфе я буду говорить и о структурной диссоциации – тех самых нескольких разных личностях в одном теле, и о диссоциативных феноменах, которые меняют восприятие, ощущение себя и своего тела: дереализации (ощущении нереальности мира) и деперсонализации (изменения самовосприятия: как будто я нереален или смотрю на свое тело со стороны).

По списку триггеров уже понятно, что при кПТСР, в общем, пришлось достаточно невыносимо. Сознание старается держать этот опыт подальше от себя. Как у него это получается? На помощь приходит диссоциация – которая буквально отделяет человека от тяжелых переживаний и от опасного мира.

Основной принцип действия диссоциации: сломать все контуры обратной связи. Потому что зачем человеку обратная связь, когда снаружи все постоянно ужасно и отвратительно? Ненужная это вещь и даже вредная. Позитивная программа в том, чтобы отсоединить от себя чувство, которое невозможно пережить – и таким образом выжить.

Проявлений диссоциации очень много.

Диссоциация может выглядеть как ощущение мира-со-стороны. Мир враждебен, от него нельзя ждать ничего хорошего – отодвинем его подальше. И тогда появляется ощущение нереальности мира - при комплексной травме мир может переживаться буквально как во сне или в тумане.

Может быть ощущение отгороженности, как будто мир реальный, но отдельный: «Счастье не здесь, оно где-то за стеклянной стеной». Отделенность ощущается как почти реальная, прозрачная, но непроницаемая, физическая преграда. Как будто от реальности меня отделяет невидимая оболочка, и я могу перемещаться в реальном мире и взаимодействовать с ним, но не могу его на самом деле почувствовать.

Диссоциация может отделять человека от его жизни - и приводит к потере смысла. И тогда может быть чувство, что ничего из того, что я делаю, мне по-настоящему не важно, - как будто я живу не свою жизнь. «Я не знаю, чего я хочу, какая/какой я на самом деле – я просто делаю то, что нужно, или то, что от меня ждут, или копирую понравившихся мне людей». Вариантов «это не моя жизнь» много: можно чувствовать себя актером, который играет написанную кем-то роль, роботом, который действует на автопилоте, зомби или живым мертвецом - «как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться». Как будто бы меня, - настоящего, живого, чувствующего, у которого есть желания, в вашей жизни нет.

Диссоциация может выключать чувства, но физическая боль остается в разных частях тела. Тело пытается защититься, отбиться, убежать от того, что с ним было – и так каждый день. Но ни спастись, ни отбиться невозможно, и травма остается в теле в виде постоянного напряжения мышц - постоянных головных болей, болей в животе, спине или в области таза.

ДИССОЦИАЦИЯ (2)
(продолжение, начало здесь)

Диссоциация милосердна – она прерывает связь сознания с телом, и тогда это выглядит как моторная неловкость: вы сшибаете и роняете вещи чаще, чем остальные люди. Это может быть стабильным состоянием, если диссоциация сильная. Потеря координации может быть и первым индикатором флэшбэка – вы еще не переживаете его эмоционально, но тело уже на всякий случай отключило чувствительность, и вслед за чувствительностью посыпалась моторика. У вас сами собой подворачиваются ноги, вы спотыкаетесь, вы задеваете дверные косяки и мебель, у вас все валится из рук. Какие-то переломы и растяжения непонятно откуда, потому что части тела сами по себе идут не туда. Если нужны точные движения, например, в спорте, то руки и ноги просто не слушаются. Снаружи выглядит, как будто человек лажает по неизвестной причине. Может быть ощущение, что ваше тело вам не принадлежит, как кукла на веревочках, или как будто оно набито ватой. Может не быть никакого такого ощущения, вы просто понимаете, что что-то не так, когда постоянно физически не вписываетесь в окружение. Как будто вы в теле, которое вам плохо знакомо, вы не чувствуете ни его габариты, ни то, как с ним управляться. Вы вообще его плохо чувствуете - не всегда ощущаете голод, жажду, усталость, физическую боль, или когда пора в туалет.

Диссоциация может изолировать пострадавшую часть, и тогда оказывается, что вы не помните некоторые события из вашей жизни. Например, после очень тяжелой ссоры вы можете не помнить ее причину: он сделал что-то, я ужасно разозлилась, но на следующий день я даже не могу вспомнить, что именно он сделал, помню только свой гнев и факт ссоры. Или вы можете внезапно обнаружить себя в каком-то месте и совершенно не помнить, как вы сюда попали вообще, - причем вы ничего не употребляли, ни алкоголя, ни веществ. Или ваше восприятие может стать дискретным: вот я вхожу в автобус, а вот я в другом городе, а что было между этими событиями, я не помню вообще. Временами вам может казаться странным ваше обычное окружение: как я вообще здесь оказалась/оказался, это не моя жизнь. Или вы можете находить у себя какие-то вещи и совершенно не представлять, откуда они у вас взялись. Похоже, что в какие-то моменты вашей жизни вами управляет какая-то часть, к памяти которой вы не всегда имеете доступ.

Это не проблемы с памятью – у вас нет особенных трудностей с тем, чтобы вспомнить, например, слова чужого языка, например. Это проблемы скорее с ощущением непрерывности своего существования. В какие-то моменты вы можете не отслеживать, что снаружи вас, не воспринимать реальность вообще, а потом как бы просыпаться. Снаружи может выглядеть довольно неожиданно: человек идет по пшеничному полю, через десять минут замечает, где он: «Ой, колоски!» Изнутри может ощущаться как телепортация: вы помните момент, когда вы идете дворами, следующее, что вы помните – переход шоссе. Что было между дворами и шоссе, вообще неизвестно, как будто к шоссе вы вышли из портала, и ощущение растерянности: как это могло быть?

ДИССОЦИАЦИЯ (3)
(продолжение, начало здесь)

Иногда вы можете буквально чувствовать, что в вас - два сознания. Одно – это просто вы, тот человек, который живет вашу жизнь. Другое сознание, которое проявляется при встрече с триггером, может быть ужасно детским – кем-то, кто адски боится сделать шаг за дверь, хотя у вашей взрослой версии там встреча, или кем-то, кто ужасно горюет и рыдает, когда случайно бьется любимая чашка. Как будто в вас есть кто-то, кто чувствует себя вообще не на ваш паспортный возраст. Как будто все эти годы он провел отдельно от вас и не вырос вообще, так и остался намного младше, слабее и уязвимее.

Ощущение двух сознаний может быть не постоянным, но если аффект от встречи с триггером очень сильный, в этот момент волей-неволей ощущаешь, что тебя двое. Один, который крайне расстроен, напуган, беспомощен или переживает безнадежность. Второй, который за этим наблюдает.

Иногда вы можете ловить себя на противоположных импульсах одновременно. На простой вопрос «Хочешь чаю?» можно дать одновременно два ответа: «нет, не хочу» и в следующую секунду «да, давай» - потому что «нет, я никому не доверяю и на всякий случай от всего отказываюсь» и «да, я на самом деле люблю чай».

Как вариант – еще одно сознание может говорить чужим токсичным голосом, который вас постоянно критикует.

Если человек слышит голоса и явно состоит из нескольких частей, это и в массовом сознании, и в психиатрии обычно ассоциируется с шизофренией – но это далеко не всегда так. Сами по себе голоса не означают шизофрении и могут быть у здоровых людей при сильном стрессе. В книге нидерландских психиатров Мариуса Ромма и Сандры Эшер «Признание голосов» приводятся данные о том, что галлюцинации во время экстремальных переживаний скорее типичны: у 80% тех, кто перенес пытки, были галлюцинации во время этих тяжелых испытаний, а также этот феномен наблюдается у яхтсменов на длинных дистанциях.

Кроме того, диссоциативные феномены при кПТСР и при шизофрении различаются, и при диагностике имеет смысл учитывать не сам факт голосов, а то, какие именно это голоса, и комплекс других симптомов.

Около 80-98% пациентов с РДИ (диссоциативное расстройство идентичности, по современным представлениям связано с кПТСР) подтверждали наличие спорящих, убеждающих, комментирующих голосов, «сделанных» чувств, импульсов, действий, воздействий на тело, вкладывание и изъятие мыслей. Между тем пациенты с шизофренией значимо чаще отвечали позитивно на другие пункты: «Ваши мысли транслируются вовне, так что другие люди могут их слышать», «Вы чувствуете, что вашей душой и/или телом овладела душа известной персоны» (например, Элвиса Пресли, Иисуса Христа, Мадонны, президента Кеннеди), «Вы слышите голоса, исходящие из необычных источников (кондиционера, компьютера, стен), которые указывают вам, что делать».

Онно ван дер Харт, Эллерт Нейенхэюс, Кэти Стил «Призраки прошлого»

ДИССОЦИАЦИЯ (4)
(продолжение, начало здесь)

Диссоциация не всегда хорошо осознается. Вы можете не чувствовать в себе второе сознание – но иногда ловить себя на реакции, которая случилась с вами помимо вашей воли. Например, вы можете начать говорить резко и отрывисто, так, как вы обычно не говорите. Или уступить чужой просьбе, не думая и не взвешивая «за» и «против» - как будто кто-то принял это решение за вас. Ощущение «я этого не хотел/не хотела, не собирался так делать, но на меня что-то нашло, не понимаю, что» - вариант диссоциации.

Диссоциация может выглядеть и как рассогласование вербального и невербального: человек рассказывает, как ему было плохо, не меняясь в лице и голосе, или со смехом. Как будто у той вашей части, которая испытывает боль, нет своего голоса, и она вынуждена использовать голос другой части, которая успешно решает проблемы. Так бывает при комплексной травме очень часто, и так же часто людям, которые вот так говорят о своих проблемах, не верят или не понимают, переинтерпретируя сказанное: ты это, наверное, не о себе рассказываешь, или придумываешь, или это давно с тобой было, а не только что. Люди без специальной квалификации ориентируются на интонацию, а не на содержание сказанного. Если интонация ничего страшного не выражает, значит, все в порядке.

Бывает, и тоже очень часто, что разные «Я» при кПТСР могут брать под контроль разные сферы жизни. Вы можете этого не замечать, но со стороны выглядит - и вам могут об этом говорить - как будто разными сферами вашей жизни занимаются два разных человека: один очень функциональный, а другой совершенно беспомощный. Поэтому при комплексной травме довольно часто встречается необъяснимый разрыв между достижениями в разных сферах: человек может быть очень успешен в профессиональной сфере, вплоть до руководства бизнесом, но при этом необъяснимо несчастен в личных отношениях.

Со стороны такой разрыв в достижениях может выглядеть довольно неожиданно и вызывать недоверие. Марша Линехан пишет, как к ней ходила уверенная в себе, хорошо одетая, располагающая к себе клиентка, которая выглядела как человек, прекрасно умеющий решать рабочие проблемы - и раз за разом говорила о том, что она не знает, как говорить с начальником в определенных ситуациях. Для Линехан это выглядело так, будто клиентка по непонятным причинам не пользуется теми навыками, которые у нее, конечно, есть, она же выглядит такой компетентной - но выяснилось, что терапевтку никто не разыгрывал и навыков действительно не было.

ДИССОЦИАЦИЯ (5)
(продолжение, начало здесь)

Возникает вопрос: почему диссоциация – это плохо? Что такого в том, чтобы взять и просто забыть травматический опыт, закопав его поглубже, как ядерные отходы? Психика ведь не зря отодвигает этот ужас подальше.

Проблема в том, что сама по себе структурная диссоциация, раскол личности на несколько не знакомых друг с другом частей – сама по себе мощный источник напряжения. Нельзя убить и закопать часть себя. Невозможно спрятать ее в шкафу навсегда и делать вид, что так и было. Опыт, который таким образом спрятан, постоянно будет напоминать о себе - в снах, при встречах с триггерами, в общем эмоциональном тоне: напряжении, тревоге, депрессии, тоске. Иногда может быть очень реалистичное ощущение, будто потеряно что-то важное, иногда диссоциация может переживаться как огромное горе, как будто умер кто-то близкий – вот бы только понять, кто.

С травматическим опытом есть парадоксальная проблема: он не забывается. Он не просто спокойно лежит за каменной стеной. Все наоборот, он никак не может быть здоровым образом забыт, это — узник, который навечно застрял в настоящем.

Он беспризорник. Который отчаянно стучится в дверь нашего сознания, чтобы наконец обрести дом. Быть услышанным, пережитым и осмысленным в контексте первоначальных событий.

Мне здесь всегда вспоминаются страшилы из фильмов ужасов. Какая-нибудь девочка-привидение, которая достает всех, пока те наконец не узнают ужасную историю о ее жизни и смерти, после чего она перестает мучить героев фильма. Как будто все, что хотел этот призрак, этот быть познанным и соразделенным в своей невыносимой истории.

(Александр Левчук)

Кроме того, что диссоциация сама по себе переживается довольно безрадостно – она не герметична. Это не гарантия того, что никаких таких переживаний не будет.

То есть, кошмары так и будут сниться? Как от них избавиться?

Травма ищет решения.
Был тяжёлый опыт, он не был переработан, был отодвинут как можно дальше.

Поэтому снятся кошмары. Опыт приходит в снах, чтобы быть переработанным.

Если травматический опыт будет доступен другим способом, кроме снов - и если он будет разделен с другими людьми - кошмары прекратятся. Та самая девочка-привидение найдет свой дом.

Я пока знаю два способа, с помощью которых травматический опыт может быть узнан, принят и разделен с другими людьми. Это терапия и творчество.

Оба работают.

(продолжение следует)

СИЛЬНЫЕ ЧУВСТВА, ЯРКИЕ ФЛЭШБЭКИ – ВСЕГДА ЛИ ЭТО ТАК?

Часто можно услышать, что кПТСР – это точно такой же ПТСР, только сложный. Что флэшбэк при комплексной травме проявляется таким же ярким эффектом присутствия в ситуации травмы, практически 5D, сильными чувствами и бурными реакциями. Чтобы у зрителя не было возможности сказать «Не верю!» - как у Станиславского.

А если во флэшбэке нет ярких симптомов и бурных переживаний, нет полной потери контакта с реальностью - это не кПТСР. Это расстройство личности или особенности эмоциональной регуляции. Если человек не может четко объяснить, что вызывает страх или тревогу – это не травма, а тревожное расстройство. Аналогичную роль играл диагноз «шизофрения» в 50-80 годы XX века, который среди психиатров имел репутацию мусорной корзины для всех непонятных расстройств.

Открываем книгу ведущей специалистки по комплексной травме Джудит Герман «Травма и исцеление». Видим, что яркая кинематографичная поведенческая картинка для кПТСР вообще не характерна:

"У пациентов с острой травмой диагноз обычно не вызывает сомнений... Если человек готов к симптомам перевозбуждения, интрузии и онемения, он намного меньше испугается, когда они проявятся.

У людей, перенесших длительную повторяющуюся травму, вопрос диагноза далеко не так ясен. При комплексном посттравматическом стрессовом расстройстве часто встречаются замаскированные проявления травмы. Вначале пациент может жаловаться только на физические симптомы, хроническую бессонницу, тревожность, не поддающуюся никаким методам лечения депрессию или на проблемные отношения".

Критерий "я что-то чувствую" - например, "я чувствую токсический стыд" или «я в панике» - при кПТСР часто не работает.

Комплексная травма не всегда дает себя почувствовать. Сильные чувства могут прорываться только изредка - при столкновении с триггером.

КПТСР – это, наоборот, все о том, чтобы ничего такого не чувствовать. Не ощущать невыносимое. Но так как отдельно выключить ощущение ужаса и боли, оставив только радость и удовольствие, технически невозможно - отключается весь спектр переживаний. И вместо того, чтобы переживать ужас и боль, человек переживает депрессию - или не переживает вообще ничего.

Комплексная травма проявляется чаще в действиях и отношениях, чем в чувствах. «Всегда опаздываю». «Легко ввязываюсь в ссоры». «Не могу прямо сказать о том, что мне нужно». «Откладываю дела, которые важно сделать». «Я - мизантроп и не бываю откровенным с людьми».

Характерная история при комплексной травме: я никому ничего плохого не делаю и не понимаю, почему на меня так странно реагируют другие люди. Человек ходит с отмороженным лицом, а окружающих от него корежит.

Поэтому, говоря о признаках комплексной травмы, имеет смысл смотреть на действия и отношения, в которых проявляется несформулированный травматический опыт.

Внутренне, для самого человека, этот опыт может прекрасно камуфлировать под среднестатистический и не выглядеть никак. «С чего бы у меня была низкая самооценка, у меня адекватная высокая, это с миром что-то не так, а со мной все в порядке». «Я ненавижу драму, но мне ничего не доставляет радости». «Никакого стыда и неполноценности я не чувствую, но замечаю, что люди почему-то меня избегают». «Процентов восемьдесят описанной симптоматики нахожу у себя, но я бы не сказал, что у меня семья была "абьюзивная". Мне оно не ощущалось так, а последствия такие, будто я именно из такой семьи и вышел» - характернейшее описание последствий комплексной травмы.

Если диссоциация очень сильная – сознание не фиксирует ничего необычного, и только по внешним проявлениям можно понять, что человека ведет по жизни то, что случилось с ним в прошлом, и ни он сам, ни окружающие не понимают, что это такое.

НЕСФОРМУЛИРОВАННЫЙ ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ: СНЫ И ПРОЧЕЕ

"Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства - если бы мне не снились дурные сны".

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Сны.

С погонями, смертями, кровищей, расчлененкой, мертвыми и потусторонними сущностями.

В которых тема смерти раскрыта более чем.

В которых я сражаюсь за жизнь, но меня убивают.

В которых умирают близкие.

В которых я вижу мертвых людей и мертвых детей, и они говорят со мной.

В которых мои родственники превращаются в нежить, и к концу сна я понимаю, что говорю с мертвыми людьми.

В которых эти люди заводят меня неизвестно куда.

Где я каждый раз умираю. Или знаю, что мне придется умереть.

В снах несформулированный травматический опыт пытается пробиться в сознание.

И не только в снах.

Мир постоянно сообщает о том, что с вами было – но никогда не делает это прямым текстом. Темы близкой смерти и крайнего одиночества звучат косвенно, например, когда уходишь во флэшбэк от сцены в фильме: герой пришел на пепелище, откуда-то из глубины души поднимается невыносимая, не из этого мира боль, и все, тебя нет. Или не боль, просто беспокойство, но постоянное, когда не находишь себе места и не можешь понять, с чего бы это. Яркость переживаний зависит от того, какой толщины стену получилось выстроить между тем собой, с которым это было, и актуальным собой, которому надо как-то жить в реальной реальности. Тексты, видео, музыка, картины, чужие рассказы – как будто бы что-то внутри, неизвестное мне, узнает в них себя.

Постоянно находить себя где-то снаружи, - в том, что на первый взгляд вообще на вас не похоже. Видеть себя в сиротах, в бездомных животных или ещё каких-то обездоленных существах. Мое личное путешествие в тему комплексной травмы началось именно с сиротской темы.

Читать новости о бомбежках и беженцах или смотреть видео – и чувствовать, что это все обо мне. Это меня бомбят. Это я под обстрелом веду машину с детьми. Это я цепляюсь за фюзеляж самолета. Это я стою под дождем в очереди на границе с сумкой с лопнувшей молнией. Это я скитаюсь в чужой стране. Я убит подо Ржевом, в общем. Как будто чужой опыт смертного ужаса будит мой такой же опыт – который только этого и ждал.

Поэтесса Мария Степанова рассказывает как раз такой сон:

«Вышел новый закон(...): теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.

(…) И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно».

(Мария Степанова, "После мертвой воды")

Откуда это яркое чувство узнавания, если бои в моей жизни присутствуют только на видео, а тюрьмы и ссылки – только в текстах? При чем тут бомбежки и сироты?

Это настолько ни к чему не подходит, что хочется считать эти переживания опытом прошлых жизней, чтобы как-то уложить в сознание ощущение «со мной это точно было».

Хотя никаких прошлых жизней не бывает.

Диссоциированный травматический опыт стремится быть признанным. Не было реального военного опыта, но был опыт смертного ужаса и его преодоления – и чужой военный опыт начинает звучать внутри, стоит с ним соприкоснуться. Не было сиротства, но был опыт оставленности – здравствуй, чужая боль невосполнимой потери, я точно знаю, что мы одной крови.

Сквозь события этого мира проступают контуры совсем другой реальности.

КОМПЛЕКСНАЯ ТРАВМА: НЕВОЗМОЖНОСТЬ РАССКАЗАТЬ

Люди c ПТСР и кПТСР рассказывают о том, что с ними случилось, очень по-разному.

ПТСР (чудом выжил):
- Еду из гостей, налево поворачиваю, а там ... «газель», встречный, красный, из руки кость торчит, скорая, до больницы доехал, там врач посмотрел, говорит: перелом, ну, как я с такой рукой буду работать. На метро теперь езжу. На машине не могу больше.

КПТСР (привычно все плохо):
- Привет.
- А чего куртка порвана?
- А что такого, в штанах рваных ходят же, почему я в рваной куртке не могу.
- А что случилось-то?
- Рука не работает, да. Так я вот левой пишу. Что-то нехорошо мне: ночью не спалось. Погода, наверное.

При ПТСР повествование разорвано, - но человек хотя бы частично помнит событие и может его идентифицировать как травматическое.

Для кПТСР - до психотерапии - характерно даже не разорванное повествование, а его отсутствие. Человек жалуется на неприятные эмоциональные или физические ощущения - без какой-либо идеи о том, что это и откуда взялось.

Хочу обсудить - что в последнем тексте вызывает сомнения? Напишите, пожалуйста, в комментариях.
Мне это поможет сделать тексты более читаемыми.

Если публично обсуждать неудобно, то я создала анонимную гугл-форму. Можно написать туда. Буду рада:
https://forms.gle/ScTQ9naiYPrpnAXr9

ПОЧЕМУ О КОМПЛЕКСНОЙ ТРАВМЕ СЛОЖНО РАССКАЗАТЬ?

кПТСР может быть связано с довербальной травмой – которая произошла с ребенком, который совсем не умел или плохо умел говорить. И тогда для травмы нет слов, - потому что их не было у того, с кем это случилось.

КПТСР может быть связано с травмой как условиями, которым не было альтернативы. И тогда об опыте комплексной травмы часто нет возможности говорить как о чем-то необычном: для того, чтобы обсуждать, нет внешней точки отсчета. Невозможно почувствовать: ненормально было вот это и вот это. Просто не формулируется. Потому что это ну всегда же так было, и что с того?

КПТСР может быть связано с событиями, которых было много – и человек к ним просто привык, какими бы тяжелыми они не были. И тогда протест и неприятие из сознания постепенно как бы стираются, потому что плохое повторяется раз за разом, и нет возможности его избежать.

Это так не только с опытом абьюза, неволи, жестокого обращения. Это так же и с тяжелым опытом, который снаружи видится как мирный и непроблемный.

Например, совершенно типичная история, когда родители тяжело больных детей, придя к врачу, с трудом находят, на что пожаловаться, и их рассказ о проблемах звучит невнятно - потому что что-то плохое случается постоянно, и опыт преодоления становится обыденным. В результате от врача они получают и упрек «плохо жалуетесь», и упрек «а чего вы такие понурые ходите, все же нормально».

Если знать, что именно произошло - рассказ «не в той тональности» поражает. Исследовательница пишет о своем опыте общения с похищенной и выданной замуж насильно девушкой:

«В Казахстане во время домашнего визита я тоже познакомилась с молоденькой девушкой, которую украли в наше время! Для меня это был шок, и я до сих пор не понимаю, а что делать, если ты вот такое узнаешь? Девушка была с младенцем и жила в семье этого укравшего, вроде бы мирно. Про кражу говорила буднично, с каким-то слабым удивлением».

Характернейшая особенность кПТСР – неприятные эмоциональные ощущения без какого-либо представления о том, что это и откуда взялось (пример собирательный):

«Почему-то сильно пугает громкий разговор за стеной, хотя я знаю, что это просто соседи.

Очень плохо сплю.

Не понимаю свои телесные реакции. Неизвестно зачем постоянно поднимаю плечи, - нет, не так, это делаю не я. Это мое тело поднимает плечи, а я только обнаруживаю эти плечи рядом с ушами. Или замечаю, что плотно сжаты губы, только когда они начинают болеть от напряжения. Спина, кстати, тоже побаливает от постоянных статических нагрузок, попробуйте походить хотя бы час с плечами у ушей. Эмоционально при этом что-то чувствовать совершенно не обязательно.

Четко помню, как меня били в сознательном возрасте четыре или пять лет. Время, место, обстоятельства. Могу рассказать это как историю: что было сначала, что потом. Чем все закончилось.

Но кроме этих понятных событий, в моей жизни явно были какие-то другие, которые я помню как тень ощущений.

Вернее, помню даже не я. Помнит тело, которое прячет голову и живот. Помнят мышцы лица, которые сжимают губы, потому что просить, кричать, звать бесполезно.

И я не знаю, что это было, но почему-то в ситуации стресса привычным движением закрываю живот, практически складываясь пополам».

К чему я это пишу. Не к тому, чтобы нагнать побольше ужаса.

Я пишу это для того, чтобы страдание не обесценивалось - даже когда человек не может его выразить.

Человек живой, и с ним так нельзя. Даже если он сам этого не чувствует.

И если проблема неочевидна, человек не выражает ее достаточно экспрессивно – это не значит, что ее нет.

Важно видеть проблему, даже когда человек не может ее внятно подать - чтобы помочь.

Часто структурная диссоциация связана с кПТСР.
А что, если представить мир, где люди осознанно идут на такое разделение? Что, если можно разделить себя на две личности, изолированные друг от друга добровольно?
В прошлом году на AppleTV про это сняли целый сериал.

В сериале отражена ситуация, когда части не имеют общей памяти. Но при этом хотят изменить сложившуюся ситуацию. А будучи разделенными - страдают от непрожитого и теней воспоминаний. Которые прорываются через сны и ситуации, которые сложно объяснить.

ПОЯСНЯЮ ЗА МНОЖЕСТВЕННОСТЬ

Всегда ли при кПТСР бывает диссоциация? - В том или ином виде - да.

Всегда ли одна из диссоциированных частей выглядит как робот, андроид/джиноид, человек, потерявший память? - Нет.

Иногда часть человека бродит по пустыне с пылающим распятием в руках в поисках справедливости, признания, ещё какой-то лучшей доли. В ней дофига жизни, она - далеко не робот и все прекрасно помнит - но факт, что это именно часть, и она точно не представляет интересы всей личности. Ну просто если спросить себя на старте из дома в сторону пустыни: точно ли то, что я сейчас делаю, соответствует моим интересам - ответ совершенно не обязательно будет "да".

Например, в интернете кто-то неправ, и мне нужно во что бы то ни стало доказать свою правоту. Как мои попытки доказать на меня влияют? Не хорошо это или плохо, не правильно или неправильно, не круто выходит или так себе - а что это делает для меня? В ответ можно услышать внутреннее тихое "зачем я себя этой глупостью мучаю".

Часть, которая хочет навести уже наконец порядок, устроить мир без всякой лажи. Снаружи выглядит как токсичная справедливость, изнутри - как бессильная ярость.

И это тоже - не единственный вариант структурной диссоциации.

Иногда контроль может брать пострадавший и напуганный ребенок - которому столько, сколько было на момент травмы. Тот, кто пугается поворота ключа в замке, тот, кто ощущает любой отказ как убийственное отвержение. Тот, кто вынужден быть взрослее и ответственнее своих взрослых.

Иногда у руля - ребенок дорвавшийся, тот, кто хочет, чтобы все удовольствия мира были его. Внезапные траты денег на вещи, которые потом оказываются ненужными. Много вкусной еды, от которой потом противно. Секс черт знает с кем и черт знает где, после которого плохо. Опасное вождение. Несёт меня лиса за темные леса, за глубокие реки, за высокие горы. Кто пустил ребенка за руль - вопрос не риторический.

Иногда у руля оказывается добрая фея, которая хочет, чтобы никто не ушел обиженным.
В другие моменты - тот, кто с удовольствием уничтожил бы мир, но за неимением возможностей уничтожает тех, до кого смог дотянуться.

Иногда - тот, кто знает: чтобы спастись, нужно понравиться, - и деревенея, рассыпается в комплиментах.

Иногда - тот, кто, спасаясь, прячется, уходит из контакта, старается не быть замеченным.

И иногда через все это проглядывает тот, кто делает выбор, помня о своих интересах.

Да, все это может быть в разные моменты жизни у одного и того же человека.

И если выделять в диссоциации про кПТСР что-то общее - то это будет сам факт диссоциации, рассогласованности с выбором. Ощущение "я делаю или чувствую что-то помимо своей воли, то, что не соответствует моим интересам".

И сами части, и отношения между ними очень меняются в процессе терапии - или каких-то других личных вариантов исцеления.

Личность не становится монолитным целым - но исчезает рассогласованность с выбором. Части - варианты травматической адаптации - находят свое место, где они нужны и уместны.

Но с комплексной травмой не получается разобраться раз и навсегда.

Кажется, что вот уже ты знаешь о себе все. Но потом случается какая-то ещё на что-то реакция, потом ещё одна, и еще. Каждый раз как первый раз - ты снова и снова имеешь дело с сырой травмой, которую никто никогда не прорабатывал, да что там, понятия не имел, что она есть на этом месте.

Как будто было бесконечное количество пострадавших "Я" - по числу травматических историй, и у каждого из этих "Я"- своя болевая точка. В общем, это и есть комплексная травма - многократно повторенная.

"В бар заходит бесконечное количество математиков.
Первый: кружку пива, пожалуйста.
Второй: мне полкружки пива.
Третий: мне четверть кружки.
Четвертый: 1/8 кружки.
Пятый: мне...
Бармен: знаю я ваши приколы, вот вам две кружки на всех".

Все пострадавшие "Я", конечно, не обойдутся двумя кружками пива.
Но чем дальше, тем больше будет заметно - меня уже не несёт никуда помимо моей воли.

Части - живые, разные, не всегда удобные - начинает объединять общий выбор.

ПРО СИЛОВЫЕ РЕШЕНИЯ И ИХ ЭФФЕКТИВНОСТЬ

еще раз по поводу диссоциации и что с ней можно поделать

видя такой суровый внутренний раздрай, напрашивается объединить личности, пока одна из них не убила кого-то за гаражами
склеить осколки золотым клеем, как то самое кинцуги
сделать внутреннюю команду - или внутренние миры - одним целым, иначе непорядок же

не нужно
они и так одно целое.
по той причине, что все это - вы. все эти непонятные сознания в одном теле и несовместимые миры
и вы можете быть очень разной/разным.

вопрос в том, как для начала найти все ваши живые осколки
и, найдя, попробовать их понять - если бы это было сообщением, то о чем
не пытаясь избавиться от какой-то части себя, потому что кажется, что она опасна
но и не стараясь их всех передружить
части хотят быть найденными и признанными - но они точно не хотят быть построенными в шеренги.

не заставлять себя правильно переживать: ну вот, опять чертов флэшбэк, почему я не могу спокойно реагировать, как все люди
почему не могу нормально общаться с людьми, как ни пытаюсь

оставить попытки привести себя в правильный вид
не затыкать голос боли: «А потом я сказала себе: немедленно перестань плакать! И слезы как польются…»)
не колбасить себя, стараясь не дать душе лениться
не пытаться уничтожить внутреннюю черную дыру, пока она не уничтожила вас
не делать из себя никакие кинцуги, даже с самым прекрасным золотым клеем
не инженерить с собой как с объектом, это ничего не даст

очень много свидетельств того, что чем больше заставляешь себя общаться и реагировать правильно, тем хуже себя чувствуешь, - а когда перестаешь заставлять, только тогда и становится лучше

и если вы можете – хотя бы какое-то время - просто наблюдать, что происходит
узнавать себя и свои реакции, не пытаясь их изменить: «Это - моя рука. А это – моя нога. А это – воронка от снаряда».

каждый раз, когда накатило, спрашивать себя – что сейчас происходит? На что похоже? Эта моя реакция, видимо, имеет какой-то смысл – если да, то какой? Что хочется сделать? Поможет ли это? Что последний раз доставляло радость или удовольствие? Что помогало чувствовать себя живым? Что может помочь? Как мог бы выглядеть выход, хотя бы в мечтах?

жить с теми частями, которые есть, не пытаясь от них избавиться – потому что это живые части вас
относиться к живому как к живому, а не как к тому, что нужно исправить или улучшить
Посыл: живи.
Будь.

бывает, что отнестись к себе как к живому получается только у последней черты
люди, которые узнавали страшный диагноз – который потом не обязательно подтверждался – говорят, что перспектива близкой смерти освобождает, делая незначительными многие требования к себе
бывает, что почувствовать себя живым получается в моменты крайнего отчаяния - когда сила аффекта такова, что сносит, как лавиной, все представления о должном - о том, что человек должен быть одним целым, а не сборищем непонятных чуваков с неизвестным функционалом

когда уже нет сил, чтобы героически побеждать проклятый кПТСР (и не надо. каждый крестовый поход против кПТСР - это бесполезный прыжок на месте, но об этом отдельно)
когда не до того, чтобы командовать внутренним парадом - а успеваешь только проследить обалдевшим взглядом, кто куда кому чего

не то чтобы совсем отказаться от идеи справиться – ни в коем случае
когда Пит Уокер пишет, что в работе с кПТСР важна настойчивость, он не врет, - количество подходов правда решает
но, справляясь, вложиться в исследование: что со мной и как оно внутри меня

изучать, как это существует и проявляет себя, как оно живет и почему именно так
старательно целиться, не имея четкой цели – кроме цели узнать
и тогда через какое-то время внутренние миры начинают меняться сами
и части внутренней команды, которые признаны - перестают быть опасными и тянуть на дно
потому что это все - это вы и есть

«На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде.
Каждый человек он, как дерево, он отсюда и больше нигде.
А если дерево растет, то оно растет вверх, и никто не волен это менять.
Луна и солнце не враждуют на небе, и теперь я могу их понять»

Свежая статья - пример очень хорошей профессиональной работы психиатров по диагностике ДРИ (диссоциативного расстройства идентичности - одного из нескольких связанных с кПТСР диагнозов).

У человека были приступы судорог, напоминающие эпилептические, и ощущение второй личности, которая живет в его теле и говорит с ним. На момент встречи с авторами статьи был поставлен диагноз "эпилепсия" (без ЭЭГ, на основании слов (!). Были назначены 2 разных противоэпилептических препарата - которые вообще не уменьшали частоту приступов, потому что это была не эпилепсия. Кроме этого, был назначен антидепрессант флувоксамин, который из-за низкой дозировки ни на что не влиял.

Авторы статьи поставили диагноз ДРИ - почему, в статье подробно обосновывается. В том числе обсудили дифференциальную диагностику с шизофренией - так как человек говорил, что в нем несколько личностей, которые ведут между собой беседы.

В качестве лечения назначили высокую дозу флувоксамина, и это помогло (упоминается в статье) и психотерапию (в статье не упоминается, но упоминается в фейсбуке Владимира Менделевича, одного из авторов).

Статью просто очень интересно читать. И то, что можно вот так вменяемо подойти к психиатрическому лечению, очень радует - как победа науки и здравого смысла над мракобесием.

Менделевич В.Д., Ивашев А.С., Газизуллин Т.Р., Менделевич Е.Г. Психопатологические загадки расстройства множественной личности (диссоциативного расстройства идентичности). Случай Даниила А. // Неврологический вестник. 2023. Т. LV. Вып. 1. С. 79–92. DOI: https://doi.org/10.17816/nb121212.

У НАС В КОНЦЛАГЕРЕ МАКАРОНЫ НЕВКУСНЫЕ

Текст беларусской писательницы Татьяны Замировской о том, как остаться живым в концлагере, - который я немного сократила, чтобы уложиться в одно сообщение.
___

С начала года я медленно, но упрямо читаю автобиографию Йонаса Мекаса "Мне некуда было идти": во-первых, в ней есть некая духоподъемность (учитывая биографию Мекаса, который чудом спасся из немецкого лагеря, а потом таким же чудом стал одним из главных киноавангардистов Нью-Йорка...)

Так вот, к вопросу о концлагерях и выживании. Я когда-то читала у Бруно Беттельхайма про психологию узников концлагеря - что для того, чтобы остаться в живых, необходимо постоянное усилие по периодической артикуляции своего истинного, отдельного "я", ну и важно цепляться за идентифицирующие мелочи, важные для утерянной жизни, в которой отсутствовал обезличивающий кошмар выживания. Грубо говоря, необходимо помнить, что ты любишь, когда ты - это ты, а не часть этого всего, что пытается как-то справиться и выдержать (...).

Мысль о том, что даже в аду выживания вы должны всегда помнить о том, что вы - маленькая балеринка (ну или просто где-то там скакали в матросочке своей) - хорошая и спасительная, но Йонас Мекас немного пошатнул мою уверенность в том, что хватает лишь памяти про внутреннюю балеринку (я подозревала!).
... судя по Йонасу Мекасу, ключ к спасению, выживанию, счастливому переезду в Нью-Йорк и тусовкам с Уорхолом и Ленноном, не в том, чтобы все время помнить о том, кто ты есть. Ничего подобного. Йонас, понимаете ли, все время ноет. Он ноет! Я серьезно! Ему нихера не нравится в поезде, который везет их в трудовые лагеря. Плохой, неудобный поезд! Ему не нравится ничего в трудовом лагере.

Ой плохо-плохо все, каждая мелочь не то, не устраивает! Ему не нравятся соратники, надзиратели, сокамерники, ему не нравятся итальянцы (шумят, ужасно себя ведут, орут, мешают спать, играют в азартные игры), не нравятся русские (тоже что-то не так делают), не нравятся даже литовцы, тем более не нравятся немцы (убивают! унижают! гитлера любят!), не нравятся всякие там словаки и поляки (свиньи! просто свиньи!), он постоянно скандалит, возмущается, бурно осуждает во всех отсутствие человека (это его бесит больше всего: когда в борьбе за выживание люди превращаются в животных, и он так и пишет: жуткие, грязные животные! как они могут себя так вести! как можно было до такого опуститься! невозможно смотреть! как противно! фу такими быть!), ему не нравятся кровати, казармы, еда не нравится (серьезно! как такое можно есть! чем они вообще людей кормят?!).

Это может показаться избалованностью или белым пальто, но откуда избалованность в деревенском хлопчике... там, повторяю, нет масштабного и пафосного обличения ужасов фашизма, а именно такое бытовое, совсем локализованное ежедневное возмущение обстановкой и окружением. Сужение пространства нытья. Плохая невкусная еда, а не ужасный Гитлер. Освиневшие люди, а не как нас всех фашизм переломал... Возможно, именно энергия локализованного возмущения - причем даже не публичного, просто артикулированного возмущения - дает гораздо больше памяти о себе настоящем там, где речи о себе настоящем и быть не может? Возмущение как не-принятие, как высказанное вслух "я всегда помню, что так, как сейчас, быть не должно". ...

Никакой адаптации: ныть и возмущаться! Он уже год в концлагере, допустим, но ему все равно продолжает возмутительно не нравиться еда и чудовищные разговоры, которые ведут паршивые итальянцы перед сном! Ему не нравятся бомбежки в 45-м! Бомбят и бомбят, сил никаких нет, надоело, шумно, громко, спать не дают, бомбы падают, все горит, снова не выспались, как так можно вообще.

Может быть, когда мы не прекращаем всем возмущаться, мы не только сохраняем себя, но и немного спасаем мир, фиг знает. И этот вот распространенный социальный императив "не ныть! действовать!" не работает там, где нельзя действовать или где действие равно смерти - там, где действовать не получается, нытье приравнивается к действию или его превосходит (или нет?).