ДИССОЦИАЦИЯ (3)
(продолжение, начало здесь)

Иногда вы можете буквально чувствовать, что в вас - два сознания. Одно – это просто вы, тот человек, который живет вашу жизнь. Другое сознание, которое проявляется при встрече с триггером, может быть ужасно детским – кем-то, кто адски боится сделать шаг за дверь, хотя у вашей взрослой версии там встреча, или кем-то, кто ужасно горюет и рыдает, когда случайно бьется любимая чашка. Как будто в вас есть кто-то, кто чувствует себя вообще не на ваш паспортный возраст. Как будто все эти годы он провел отдельно от вас и не вырос вообще, так и остался намного младше, слабее и уязвимее.

Ощущение двух сознаний может быть не постоянным, но если аффект от встречи с триггером очень сильный, в этот момент волей-неволей ощущаешь, что тебя двое. Один, который крайне расстроен, напуган, беспомощен или переживает безнадежность. Второй, который за этим наблюдает.

Иногда вы можете ловить себя на противоположных импульсах одновременно. На простой вопрос «Хочешь чаю?» можно дать одновременно два ответа: «нет, не хочу» и в следующую секунду «да, давай» - потому что «нет, я никому не доверяю и на всякий случай от всего отказываюсь» и «да, я на самом деле люблю чай».

Как вариант – еще одно сознание может говорить чужим токсичным голосом, который вас постоянно критикует.

Если человек слышит голоса и явно состоит из нескольких частей, это и в массовом сознании, и в психиатрии обычно ассоциируется с шизофренией – но это далеко не всегда так. Сами по себе голоса не означают шизофрении и могут быть у здоровых людей при сильном стрессе. В книге нидерландских психиатров Мариуса Ромма и Сандры Эшер «Признание голосов» приводятся данные о том, что галлюцинации во время экстремальных переживаний скорее типичны: у 80% тех, кто перенес пытки, были галлюцинации во время этих тяжелых испытаний, а также этот феномен наблюдается у яхтсменов на длинных дистанциях.

Кроме того, диссоциативные феномены при кПТСР и при шизофрении различаются, и при диагностике имеет смысл учитывать не сам факт голосов, а то, какие именно это голоса, и комплекс других симптомов.

Около 80-98% пациентов с РДИ (диссоциативное расстройство идентичности, по современным представлениям связано с кПТСР) подтверждали наличие спорящих, убеждающих, комментирующих голосов, «сделанных» чувств, импульсов, действий, воздействий на тело, вкладывание и изъятие мыслей. Между тем пациенты с шизофренией значимо чаще отвечали позитивно на другие пункты: «Ваши мысли транслируются вовне, так что другие люди могут их слышать», «Вы чувствуете, что вашей душой и/или телом овладела душа известной персоны» (например, Элвиса Пресли, Иисуса Христа, Мадонны, президента Кеннеди), «Вы слышите голоса, исходящие из необычных источников (кондиционера, компьютера, стен), которые указывают вам, что делать».

Онно ван дер Харт, Эллерт Нейенхэюс, Кэти Стил «Призраки прошлого»

ДИССОЦИАЦИЯ (4)
(продолжение, начало здесь)

Диссоциация не всегда хорошо осознается. Вы можете не чувствовать в себе второе сознание – но иногда ловить себя на реакции, которая случилась с вами помимо вашей воли. Например, вы можете начать говорить резко и отрывисто, так, как вы обычно не говорите. Или уступить чужой просьбе, не думая и не взвешивая «за» и «против» - как будто кто-то принял это решение за вас. Ощущение «я этого не хотел/не хотела, не собирался так делать, но на меня что-то нашло, не понимаю, что» - вариант диссоциации.

Диссоциация может выглядеть и как рассогласование вербального и невербального: человек рассказывает, как ему было плохо, не меняясь в лице и голосе, или со смехом. Как будто у той вашей части, которая испытывает боль, нет своего голоса, и она вынуждена использовать голос другой части, которая успешно решает проблемы. Так бывает при комплексной травме очень часто, и так же часто людям, которые вот так говорят о своих проблемах, не верят или не понимают, переинтерпретируя сказанное: ты это, наверное, не о себе рассказываешь, или придумываешь, или это давно с тобой было, а не только что. Люди без специальной квалификации ориентируются на интонацию, а не на содержание сказанного. Если интонация ничего страшного не выражает, значит, все в порядке.

Бывает, и тоже очень часто, что разные «Я» при кПТСР могут брать под контроль разные сферы жизни. Вы можете этого не замечать, но со стороны выглядит - и вам могут об этом говорить - как будто разными сферами вашей жизни занимаются два разных человека: один очень функциональный, а другой совершенно беспомощный. Поэтому при комплексной травме довольно часто встречается необъяснимый разрыв между достижениями в разных сферах: человек может быть очень успешен в профессиональной сфере, вплоть до руководства бизнесом, но при этом необъяснимо несчастен в личных отношениях.

Со стороны такой разрыв в достижениях может выглядеть довольно неожиданно и вызывать недоверие. Марша Линехан пишет, как к ней ходила уверенная в себе, хорошо одетая, располагающая к себе клиентка, которая выглядела как человек, прекрасно умеющий решать рабочие проблемы - и раз за разом говорила о том, что она не знает, как говорить с начальником в определенных ситуациях. Для Линехан это выглядело так, будто клиентка по непонятным причинам не пользуется теми навыками, которые у нее, конечно, есть, она же выглядит такой компетентной - но выяснилось, что терапевтку никто не разыгрывал и навыков действительно не было.

ДИССОЦИАЦИЯ (5)
(продолжение, начало здесь)

Возникает вопрос: почему диссоциация – это плохо? Что такого в том, чтобы взять и просто забыть травматический опыт, закопав его поглубже, как ядерные отходы? Психика ведь не зря отодвигает этот ужас подальше.

Проблема в том, что сама по себе структурная диссоциация, раскол личности на несколько не знакомых друг с другом частей – сама по себе мощный источник напряжения. Нельзя убить и закопать часть себя. Невозможно спрятать ее в шкафу навсегда и делать вид, что так и было. Опыт, который таким образом спрятан, постоянно будет напоминать о себе - в снах, при встречах с триггерами, в общем эмоциональном тоне: напряжении, тревоге, депрессии, тоске. Иногда может быть очень реалистичное ощущение, будто потеряно что-то важное, иногда диссоциация может переживаться как огромное горе, как будто умер кто-то близкий – вот бы только понять, кто.

С травматическим опытом есть парадоксальная проблема: он не забывается. Он не просто спокойно лежит за каменной стеной. Все наоборот, он никак не может быть здоровым образом забыт, это — узник, который навечно застрял в настоящем.

Он беспризорник. Который отчаянно стучится в дверь нашего сознания, чтобы наконец обрести дом. Быть услышанным, пережитым и осмысленным в контексте первоначальных событий.

Мне здесь всегда вспоминаются страшилы из фильмов ужасов. Какая-нибудь девочка-привидение, которая достает всех, пока те наконец не узнают ужасную историю о ее жизни и смерти, после чего она перестает мучить героев фильма. Как будто все, что хотел этот призрак, этот быть познанным и соразделенным в своей невыносимой истории.

(Александр Левчук)

Кроме того, что диссоциация сама по себе переживается довольно безрадостно – она не герметична. Это не гарантия того, что никаких таких переживаний не будет.

То есть, кошмары так и будут сниться? Как от них избавиться?

Травма ищет решения.
Был тяжёлый опыт, он не был переработан, был отодвинут как можно дальше.

Поэтому снятся кошмары. Опыт приходит в снах, чтобы быть переработанным.

Если травматический опыт будет доступен другим способом, кроме снов - и если он будет разделен с другими людьми - кошмары прекратятся. Та самая девочка-привидение найдет свой дом.

Я пока знаю два способа, с помощью которых травматический опыт может быть узнан, принят и разделен с другими людьми. Это терапия и творчество.

Оба работают.

(продолжение следует)

СИЛЬНЫЕ ЧУВСТВА, ЯРКИЕ ФЛЭШБЭКИ – ВСЕГДА ЛИ ЭТО ТАК?

Часто можно услышать, что кПТСР – это точно такой же ПТСР, только сложный. Что флэшбэк при комплексной травме проявляется таким же ярким эффектом присутствия в ситуации травмы, практически 5D, сильными чувствами и бурными реакциями. Чтобы у зрителя не было возможности сказать «Не верю!» - как у Станиславского.

А если во флэшбэке нет ярких симптомов и бурных переживаний, нет полной потери контакта с реальностью - это не кПТСР. Это расстройство личности или особенности эмоциональной регуляции. Если человек не может четко объяснить, что вызывает страх или тревогу – это не травма, а тревожное расстройство. Аналогичную роль играл диагноз «шизофрения» в 50-80 годы XX века, который среди психиатров имел репутацию мусорной корзины для всех непонятных расстройств.

Открываем книгу ведущей специалистки по комплексной травме Джудит Герман «Травма и исцеление». Видим, что яркая кинематографичная поведенческая картинка для кПТСР вообще не характерна:

"У пациентов с острой травмой диагноз обычно не вызывает сомнений... Если человек готов к симптомам перевозбуждения, интрузии и онемения, он намного меньше испугается, когда они проявятся.

У людей, перенесших длительную повторяющуюся травму, вопрос диагноза далеко не так ясен. При комплексном посттравматическом стрессовом расстройстве часто встречаются замаскированные проявления травмы. Вначале пациент может жаловаться только на физические симптомы, хроническую бессонницу, тревожность, не поддающуюся никаким методам лечения депрессию или на проблемные отношения".

Критерий "я что-то чувствую" - например, "я чувствую токсический стыд" или «я в панике» - при кПТСР часто не работает.

Комплексная травма не всегда дает себя почувствовать. Сильные чувства могут прорываться только изредка - при столкновении с триггером.

КПТСР – это, наоборот, все о том, чтобы ничего такого не чувствовать. Не ощущать невыносимое. Но так как отдельно выключить ощущение ужаса и боли, оставив только радость и удовольствие, технически невозможно - отключается весь спектр переживаний. И вместо того, чтобы переживать ужас и боль, человек переживает депрессию - или не переживает вообще ничего.

Комплексная травма проявляется чаще в действиях и отношениях, чем в чувствах. «Всегда опаздываю». «Легко ввязываюсь в ссоры». «Не могу прямо сказать о том, что мне нужно». «Откладываю дела, которые важно сделать». «Я - мизантроп и не бываю откровенным с людьми».

Характерная история при комплексной травме: я никому ничего плохого не делаю и не понимаю, почему на меня так странно реагируют другие люди. Человек ходит с отмороженным лицом, а окружающих от него корежит.

Поэтому, говоря о признаках комплексной травмы, имеет смысл смотреть на действия и отношения, в которых проявляется несформулированный травматический опыт.

Внутренне, для самого человека, этот опыт может прекрасно камуфлировать под среднестатистический и не выглядеть никак. «С чего бы у меня была низкая самооценка, у меня адекватная высокая, это с миром что-то не так, а со мной все в порядке». «Я ненавижу драму, но мне ничего не доставляет радости». «Никакого стыда и неполноценности я не чувствую, но замечаю, что люди почему-то меня избегают». «Процентов восемьдесят описанной симптоматики нахожу у себя, но я бы не сказал, что у меня семья была "абьюзивная". Мне оно не ощущалось так, а последствия такие, будто я именно из такой семьи и вышел» - характернейшее описание последствий комплексной травмы.

Если диссоциация очень сильная – сознание не фиксирует ничего необычного, и только по внешним проявлениям можно понять, что человека ведет по жизни то, что случилось с ним в прошлом, и ни он сам, ни окружающие не понимают, что это такое.

НЕСФОРМУЛИРОВАННЫЙ ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ: СНЫ И ПРОЧЕЕ

"Я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства - если бы мне не снились дурные сны".

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Сны.

С погонями, смертями, кровищей, расчлененкой, мертвыми и потусторонними сущностями.

В которых тема смерти раскрыта более чем.

В которых я сражаюсь за жизнь, но меня убивают.

В которых умирают близкие.

В которых я вижу мертвых людей и мертвых детей, и они говорят со мной.

В которых мои родственники превращаются в нежить, и к концу сна я понимаю, что говорю с мертвыми людьми.

В которых эти люди заводят меня неизвестно куда.

Где я каждый раз умираю. Или знаю, что мне придется умереть.

В снах несформулированный травматический опыт пытается пробиться в сознание.

И не только в снах.

Мир постоянно сообщает о том, что с вами было – но никогда не делает это прямым текстом. Темы близкой смерти и крайнего одиночества звучат косвенно, например, когда уходишь во флэшбэк от сцены в фильме: герой пришел на пепелище, откуда-то из глубины души поднимается невыносимая, не из этого мира боль, и все, тебя нет. Или не боль, просто беспокойство, но постоянное, когда не находишь себе места и не можешь понять, с чего бы это. Яркость переживаний зависит от того, какой толщины стену получилось выстроить между тем собой, с которым это было, и актуальным собой, которому надо как-то жить в реальной реальности. Тексты, видео, музыка, картины, чужие рассказы – как будто бы что-то внутри, неизвестное мне, узнает в них себя.

Постоянно находить себя где-то снаружи, - в том, что на первый взгляд вообще на вас не похоже. Видеть себя в сиротах, в бездомных животных или ещё каких-то обездоленных существах. Мое личное путешествие в тему комплексной травмы началось именно с сиротской темы.

Читать новости о бомбежках и беженцах или смотреть видео – и чувствовать, что это все обо мне. Это меня бомбят. Это я под обстрелом веду машину с детьми. Это я цепляюсь за фюзеляж самолета. Это я стою под дождем в очереди на границе с сумкой с лопнувшей молнией. Это я скитаюсь в чужой стране. Я убит подо Ржевом, в общем. Как будто чужой опыт смертного ужаса будит мой такой же опыт – который только этого и ждал.

Поэтесса Мария Степанова рассказывает как раз такой сон:

«Вышел новый закон(...): теперь тех, кто теряет документы, приговаривают к расстрелу, а я как раз потеряла паспорт, и сразу же за мной пришли. Дома все страшно расстроены, но делать нечего, я собираю вещи, мама говорит: ну нет, конечно, расстреливать не будут, ограничатся ссылкой. И действительно, меня не расстреляли, и вот я сижу в стылом вагоне, и поезд идет куда-то. И я думаю: надо же, я ведь всегда знала, что так и будет. Что моя домашняя жизнь, все это детство, весь этот наш обиход с его мелкими заботами — что все это ненадолго, что кончится вот этим, что ничего, кроме этого вагона, нет. Что я для него родилась.

(…) И все, что снится, снится про одно: про глубокое неверие в мягкую поверхность этого мира — и что достаточно встряхнуть его, чтобы вернуться к ледяной основе, к черствому «свой-чужой» и к простому знанию: случиться может все что угодно».

(Мария Степанова, "После мертвой воды")

Откуда это яркое чувство узнавания, если бои в моей жизни присутствуют только на видео, а тюрьмы и ссылки – только в текстах? При чем тут бомбежки и сироты?

Это настолько ни к чему не подходит, что хочется считать эти переживания опытом прошлых жизней, чтобы как-то уложить в сознание ощущение «со мной это точно было».

Хотя никаких прошлых жизней не бывает.

Диссоциированный травматический опыт стремится быть признанным. Не было реального военного опыта, но был опыт смертного ужаса и его преодоления – и чужой военный опыт начинает звучать внутри, стоит с ним соприкоснуться. Не было сиротства, но был опыт оставленности – здравствуй, чужая боль невосполнимой потери, я точно знаю, что мы одной крови.

Сквозь события этого мира проступают контуры совсем другой реальности.

КОМПЛЕКСНАЯ ТРАВМА: НЕВОЗМОЖНОСТЬ РАССКАЗАТЬ

Люди c ПТСР и кПТСР рассказывают о том, что с ними случилось, очень по-разному.

ПТСР (чудом выжил):
- Еду из гостей, налево поворачиваю, а там ... «газель», встречный, красный, из руки кость торчит, скорая, до больницы доехал, там врач посмотрел, говорит: перелом, ну, как я с такой рукой буду работать. На метро теперь езжу. На машине не могу больше.

КПТСР (привычно все плохо):
- Привет.
- А чего куртка порвана?
- А что такого, в штанах рваных ходят же, почему я в рваной куртке не могу.
- А что случилось-то?
- Рука не работает, да. Так я вот левой пишу. Что-то нехорошо мне: ночью не спалось. Погода, наверное.

При ПТСР повествование разорвано, - но человек хотя бы частично помнит событие и может его идентифицировать как травматическое.

Для кПТСР - до психотерапии - характерно даже не разорванное повествование, а его отсутствие. Человек жалуется на неприятные эмоциональные или физические ощущения - без какой-либо идеи о том, что это и откуда взялось.

Хочу обсудить - что в последнем тексте вызывает сомнения? Напишите, пожалуйста, в комментариях.
Мне это поможет сделать тексты более читаемыми.

Если публично обсуждать неудобно, то я создала анонимную гугл-форму. Можно написать туда. Буду рада:
https://forms.gle/ScTQ9naiYPrpnAXr9

ПОЧЕМУ О КОМПЛЕКСНОЙ ТРАВМЕ СЛОЖНО РАССКАЗАТЬ?

кПТСР может быть связано с довербальной травмой – которая произошла с ребенком, который совсем не умел или плохо умел говорить. И тогда для травмы нет слов, - потому что их не было у того, с кем это случилось.

КПТСР может быть связано с травмой как условиями, которым не было альтернативы. И тогда об опыте комплексной травмы часто нет возможности говорить как о чем-то необычном: для того, чтобы обсуждать, нет внешней точки отсчета. Невозможно почувствовать: ненормально было вот это и вот это. Просто не формулируется. Потому что это ну всегда же так было, и что с того?

КПТСР может быть связано с событиями, которых было много – и человек к ним просто привык, какими бы тяжелыми они не были. И тогда протест и неприятие из сознания постепенно как бы стираются, потому что плохое повторяется раз за разом, и нет возможности его избежать.

Это так не только с опытом абьюза, неволи, жестокого обращения. Это так же и с тяжелым опытом, который снаружи видится как мирный и непроблемный.

Например, совершенно типичная история, когда родители тяжело больных детей, придя к врачу, с трудом находят, на что пожаловаться, и их рассказ о проблемах звучит невнятно - потому что что-то плохое случается постоянно, и опыт преодоления становится обыденным. В результате от врача они получают и упрек «плохо жалуетесь», и упрек «а чего вы такие понурые ходите, все же нормально».

Если знать, что именно произошло - рассказ «не в той тональности» поражает. Исследовательница пишет о своем опыте общения с похищенной и выданной замуж насильно девушкой:

«В Казахстане во время домашнего визита я тоже познакомилась с молоденькой девушкой, которую украли в наше время! Для меня это был шок, и я до сих пор не понимаю, а что делать, если ты вот такое узнаешь? Девушка была с младенцем и жила в семье этого укравшего, вроде бы мирно. Про кражу говорила буднично, с каким-то слабым удивлением».

Характернейшая особенность кПТСР – неприятные эмоциональные ощущения без какого-либо представления о том, что это и откуда взялось (пример собирательный):

«Почему-то сильно пугает громкий разговор за стеной, хотя я знаю, что это просто соседи.

Очень плохо сплю.

Не понимаю свои телесные реакции. Неизвестно зачем постоянно поднимаю плечи, - нет, не так, это делаю не я. Это мое тело поднимает плечи, а я только обнаруживаю эти плечи рядом с ушами. Или замечаю, что плотно сжаты губы, только когда они начинают болеть от напряжения. Спина, кстати, тоже побаливает от постоянных статических нагрузок, попробуйте походить хотя бы час с плечами у ушей. Эмоционально при этом что-то чувствовать совершенно не обязательно.

Четко помню, как меня били в сознательном возрасте четыре или пять лет. Время, место, обстоятельства. Могу рассказать это как историю: что было сначала, что потом. Чем все закончилось.

Но кроме этих понятных событий, в моей жизни явно были какие-то другие, которые я помню как тень ощущений.

Вернее, помню даже не я. Помнит тело, которое прячет голову и живот. Помнят мышцы лица, которые сжимают губы, потому что просить, кричать, звать бесполезно.

И я не знаю, что это было, но почему-то в ситуации стресса привычным движением закрываю живот, практически складываясь пополам».

К чему я это пишу. Не к тому, чтобы нагнать побольше ужаса.

Я пишу это для того, чтобы страдание не обесценивалось - даже когда человек не может его выразить.

Человек живой, и с ним так нельзя. Даже если он сам этого не чувствует.

И если проблема неочевидна, человек не выражает ее достаточно экспрессивно – это не значит, что ее нет.

Важно видеть проблему, даже когда человек не может ее внятно подать - чтобы помочь.

Часто структурная диссоциация связана с кПТСР.
А что, если представить мир, где люди осознанно идут на такое разделение? Что, если можно разделить себя на две личности, изолированные друг от друга добровольно?
В прошлом году на AppleTV про это сняли целый сериал.

В сериале отражена ситуация, когда части не имеют общей памяти. Но при этом хотят изменить сложившуюся ситуацию. А будучи разделенными - страдают от непрожитого и теней воспоминаний. Которые прорываются через сны и ситуации, которые сложно объяснить.

ПОЯСНЯЮ ЗА МНОЖЕСТВЕННОСТЬ

Всегда ли при кПТСР бывает диссоциация? - В том или ином виде - да.

Всегда ли одна из диссоциированных частей выглядит как робот, андроид/джиноид, человек, потерявший память? - Нет.

Иногда часть человека бродит по пустыне с пылающим распятием в руках в поисках справедливости, признания, ещё какой-то лучшей доли. В ней дофига жизни, она - далеко не робот и все прекрасно помнит - но факт, что это именно часть, и она точно не представляет интересы всей личности. Ну просто если спросить себя на старте из дома в сторону пустыни: точно ли то, что я сейчас делаю, соответствует моим интересам - ответ совершенно не обязательно будет "да".

Например, в интернете кто-то неправ, и мне нужно во что бы то ни стало доказать свою правоту. Как мои попытки доказать на меня влияют? Не хорошо это или плохо, не правильно или неправильно, не круто выходит или так себе - а что это делает для меня? В ответ можно услышать внутреннее тихое "зачем я себя этой глупостью мучаю".

Часть, которая хочет навести уже наконец порядок, устроить мир без всякой лажи. Снаружи выглядит как токсичная справедливость, изнутри - как бессильная ярость.

И это тоже - не единственный вариант структурной диссоциации.

Иногда контроль может брать пострадавший и напуганный ребенок - которому столько, сколько было на момент травмы. Тот, кто пугается поворота ключа в замке, тот, кто ощущает любой отказ как убийственное отвержение. Тот, кто вынужден быть взрослее и ответственнее своих взрослых.

Иногда у руля - ребенок дорвавшийся, тот, кто хочет, чтобы все удовольствия мира были его. Внезапные траты денег на вещи, которые потом оказываются ненужными. Много вкусной еды, от которой потом противно. Секс черт знает с кем и черт знает где, после которого плохо. Опасное вождение. Несёт меня лиса за темные леса, за глубокие реки, за высокие горы. Кто пустил ребенка за руль - вопрос не риторический.

Иногда у руля оказывается добрая фея, которая хочет, чтобы никто не ушел обиженным.
В другие моменты - тот, кто с удовольствием уничтожил бы мир, но за неимением возможностей уничтожает тех, до кого смог дотянуться.

Иногда - тот, кто знает: чтобы спастись, нужно понравиться, - и деревенея, рассыпается в комплиментах.

Иногда - тот, кто, спасаясь, прячется, уходит из контакта, старается не быть замеченным.

И иногда через все это проглядывает тот, кто делает выбор, помня о своих интересах.

Да, все это может быть в разные моменты жизни у одного и того же человека.

И если выделять в диссоциации про кПТСР что-то общее - то это будет сам факт диссоциации, рассогласованности с выбором. Ощущение "я делаю или чувствую что-то помимо своей воли, то, что не соответствует моим интересам".

И сами части, и отношения между ними очень меняются в процессе терапии - или каких-то других личных вариантов исцеления.

Личность не становится монолитным целым - но исчезает рассогласованность с выбором. Части - варианты травматической адаптации - находят свое место, где они нужны и уместны.

Но с комплексной травмой не получается разобраться раз и навсегда.

Кажется, что вот уже ты знаешь о себе все. Но потом случается какая-то ещё на что-то реакция, потом ещё одна, и еще. Каждый раз как первый раз - ты снова и снова имеешь дело с сырой травмой, которую никто никогда не прорабатывал, да что там, понятия не имел, что она есть на этом месте.

Как будто было бесконечное количество пострадавших "Я" - по числу травматических историй, и у каждого из этих "Я"- своя болевая точка. В общем, это и есть комплексная травма - многократно повторенная.

"В бар заходит бесконечное количество математиков.
Первый: кружку пива, пожалуйста.
Второй: мне полкружки пива.
Третий: мне четверть кружки.
Четвертый: 1/8 кружки.
Пятый: мне...
Бармен: знаю я ваши приколы, вот вам две кружки на всех".

Все пострадавшие "Я", конечно, не обойдутся двумя кружками пива.
Но чем дальше, тем больше будет заметно - меня уже не несёт никуда помимо моей воли.

Части - живые, разные, не всегда удобные - начинает объединять общий выбор.

ПРО СИЛОВЫЕ РЕШЕНИЯ И ИХ ЭФФЕКТИВНОСТЬ

еще раз по поводу диссоциации и что с ней можно поделать

видя такой суровый внутренний раздрай, напрашивается объединить личности, пока одна из них не убила кого-то за гаражами
склеить осколки золотым клеем, как то самое кинцуги
сделать внутреннюю команду - или внутренние миры - одним целым, иначе непорядок же

не нужно
они и так одно целое.
по той причине, что все это - вы. все эти непонятные сознания в одном теле и несовместимые миры
и вы можете быть очень разной/разным.

вопрос в том, как для начала найти все ваши живые осколки
и, найдя, попробовать их понять - если бы это было сообщением, то о чем
не пытаясь избавиться от какой-то части себя, потому что кажется, что она опасна
но и не стараясь их всех передружить
части хотят быть найденными и признанными - но они точно не хотят быть построенными в шеренги.

не заставлять себя правильно переживать: ну вот, опять чертов флэшбэк, почему я не могу спокойно реагировать, как все люди
почему не могу нормально общаться с людьми, как ни пытаюсь

оставить попытки привести себя в правильный вид
не затыкать голос боли: «А потом я сказала себе: немедленно перестань плакать! И слезы как польются…»)
не колбасить себя, стараясь не дать душе лениться
не пытаться уничтожить внутреннюю черную дыру, пока она не уничтожила вас
не делать из себя никакие кинцуги, даже с самым прекрасным золотым клеем
не инженерить с собой как с объектом, это ничего не даст

очень много свидетельств того, что чем больше заставляешь себя общаться и реагировать правильно, тем хуже себя чувствуешь, - а когда перестаешь заставлять, только тогда и становится лучше

и если вы можете – хотя бы какое-то время - просто наблюдать, что происходит
узнавать себя и свои реакции, не пытаясь их изменить: «Это - моя рука. А это – моя нога. А это – воронка от снаряда».

каждый раз, когда накатило, спрашивать себя – что сейчас происходит? На что похоже? Эта моя реакция, видимо, имеет какой-то смысл – если да, то какой? Что хочется сделать? Поможет ли это? Что последний раз доставляло радость или удовольствие? Что помогало чувствовать себя живым? Что может помочь? Как мог бы выглядеть выход, хотя бы в мечтах?

жить с теми частями, которые есть, не пытаясь от них избавиться – потому что это живые части вас
относиться к живому как к живому, а не как к тому, что нужно исправить или улучшить
Посыл: живи.
Будь.

бывает, что отнестись к себе как к живому получается только у последней черты
люди, которые узнавали страшный диагноз – который потом не обязательно подтверждался – говорят, что перспектива близкой смерти освобождает, делая незначительными многие требования к себе
бывает, что почувствовать себя живым получается в моменты крайнего отчаяния - когда сила аффекта такова, что сносит, как лавиной, все представления о должном - о том, что человек должен быть одним целым, а не сборищем непонятных чуваков с неизвестным функционалом

когда уже нет сил, чтобы героически побеждать проклятый кПТСР (и не надо. каждый крестовый поход против кПТСР - это бесполезный прыжок на месте, но об этом отдельно)
когда не до того, чтобы командовать внутренним парадом - а успеваешь только проследить обалдевшим взглядом, кто куда кому чего

не то чтобы совсем отказаться от идеи справиться – ни в коем случае
когда Пит Уокер пишет, что в работе с кПТСР важна настойчивость, он не врет, - количество подходов правда решает
но, справляясь, вложиться в исследование: что со мной и как оно внутри меня

изучать, как это существует и проявляет себя, как оно живет и почему именно так
старательно целиться, не имея четкой цели – кроме цели узнать
и тогда через какое-то время внутренние миры начинают меняться сами
и части внутренней команды, которые признаны - перестают быть опасными и тянуть на дно
потому что это все - это вы и есть

«На каждого, кто пляшет русалочьи пляски, есть тот, кто идет по воде.
Каждый человек он, как дерево, он отсюда и больше нигде.
А если дерево растет, то оно растет вверх, и никто не волен это менять.
Луна и солнце не враждуют на небе, и теперь я могу их понять»

Свежая статья - пример очень хорошей профессиональной работы психиатров по диагностике ДРИ (диссоциативного расстройства идентичности - одного из нескольких связанных с кПТСР диагнозов).

У человека были приступы судорог, напоминающие эпилептические, и ощущение второй личности, которая живет в его теле и говорит с ним. На момент встречи с авторами статьи был поставлен диагноз "эпилепсия" (без ЭЭГ, на основании слов (!). Были назначены 2 разных противоэпилептических препарата - которые вообще не уменьшали частоту приступов, потому что это была не эпилепсия. Кроме этого, был назначен антидепрессант флувоксамин, который из-за низкой дозировки ни на что не влиял.

Авторы статьи поставили диагноз ДРИ - почему, в статье подробно обосновывается. В том числе обсудили дифференциальную диагностику с шизофренией - так как человек говорил, что в нем несколько личностей, которые ведут между собой беседы.

В качестве лечения назначили высокую дозу флувоксамина, и это помогло (упоминается в статье) и психотерапию (в статье не упоминается, но упоминается в фейсбуке Владимира Менделевича, одного из авторов).

Статью просто очень интересно читать. И то, что можно вот так вменяемо подойти к психиатрическому лечению, очень радует - как победа науки и здравого смысла над мракобесием.

Менделевич В.Д., Ивашев А.С., Газизуллин Т.Р., Менделевич Е.Г. Психопатологические загадки расстройства множественной личности (диссоциативного расстройства идентичности). Случай Даниила А. // Неврологический вестник. 2023. Т. LV. Вып. 1. С. 79–92. DOI: https://doi.org/10.17816/nb121212.

У НАС В КОНЦЛАГЕРЕ МАКАРОНЫ НЕВКУСНЫЕ

Текст беларусской писательницы Татьяны Замировской о том, как остаться живым в концлагере, - который я немного сократила, чтобы уложиться в одно сообщение.
___

С начала года я медленно, но упрямо читаю автобиографию Йонаса Мекаса "Мне некуда было идти": во-первых, в ней есть некая духоподъемность (учитывая биографию Мекаса, который чудом спасся из немецкого лагеря, а потом таким же чудом стал одним из главных киноавангардистов Нью-Йорка...)

Так вот, к вопросу о концлагерях и выживании. Я когда-то читала у Бруно Беттельхайма про психологию узников концлагеря - что для того, чтобы остаться в живых, необходимо постоянное усилие по периодической артикуляции своего истинного, отдельного "я", ну и важно цепляться за идентифицирующие мелочи, важные для утерянной жизни, в которой отсутствовал обезличивающий кошмар выживания. Грубо говоря, необходимо помнить, что ты любишь, когда ты - это ты, а не часть этого всего, что пытается как-то справиться и выдержать (...).

Мысль о том, что даже в аду выживания вы должны всегда помнить о том, что вы - маленькая балеринка (ну или просто где-то там скакали в матросочке своей) - хорошая и спасительная, но Йонас Мекас немного пошатнул мою уверенность в том, что хватает лишь памяти про внутреннюю балеринку (я подозревала!).
... судя по Йонасу Мекасу, ключ к спасению, выживанию, счастливому переезду в Нью-Йорк и тусовкам с Уорхолом и Ленноном, не в том, чтобы все время помнить о том, кто ты есть. Ничего подобного. Йонас, понимаете ли, все время ноет. Он ноет! Я серьезно! Ему нихера не нравится в поезде, который везет их в трудовые лагеря. Плохой, неудобный поезд! Ему не нравится ничего в трудовом лагере.

Ой плохо-плохо все, каждая мелочь не то, не устраивает! Ему не нравятся соратники, надзиратели, сокамерники, ему не нравятся итальянцы (шумят, ужасно себя ведут, орут, мешают спать, играют в азартные игры), не нравятся русские (тоже что-то не так делают), не нравятся даже литовцы, тем более не нравятся немцы (убивают! унижают! гитлера любят!), не нравятся всякие там словаки и поляки (свиньи! просто свиньи!), он постоянно скандалит, возмущается, бурно осуждает во всех отсутствие человека (это его бесит больше всего: когда в борьбе за выживание люди превращаются в животных, и он так и пишет: жуткие, грязные животные! как они могут себя так вести! как можно было до такого опуститься! невозможно смотреть! как противно! фу такими быть!), ему не нравятся кровати, казармы, еда не нравится (серьезно! как такое можно есть! чем они вообще людей кормят?!).

Это может показаться избалованностью или белым пальто, но откуда избалованность в деревенском хлопчике... там, повторяю, нет масштабного и пафосного обличения ужасов фашизма, а именно такое бытовое, совсем локализованное ежедневное возмущение обстановкой и окружением. Сужение пространства нытья. Плохая невкусная еда, а не ужасный Гитлер. Освиневшие люди, а не как нас всех фашизм переломал... Возможно, именно энергия локализованного возмущения - причем даже не публичного, просто артикулированного возмущения - дает гораздо больше памяти о себе настоящем там, где речи о себе настоящем и быть не может? Возмущение как не-принятие, как высказанное вслух "я всегда помню, что так, как сейчас, быть не должно". ...

Никакой адаптации: ныть и возмущаться! Он уже год в концлагере, допустим, но ему все равно продолжает возмутительно не нравиться еда и чудовищные разговоры, которые ведут паршивые итальянцы перед сном! Ему не нравятся бомбежки в 45-м! Бомбят и бомбят, сил никаких нет, надоело, шумно, громко, спать не дают, бомбы падают, все горит, снова не выспались, как так можно вообще.

Может быть, когда мы не прекращаем всем возмущаться, мы не только сохраняем себя, но и немного спасаем мир, фиг знает. И этот вот распространенный социальный императив "не ныть! действовать!" не работает там, где нельзя действовать или где действие равно смерти - там, где действовать не получается, нытье приравнивается к действию или его превосходит (или нет?).

ТРАВМИРУЮЩИЙ ОПЫТ: СМЕРТНЫЙ УЖАС И ПРЕДАТЕЛЬСТВО

(какие-то части этого текста могут быть вам знакомы – я включила в этот текст кусочки из предыдущих, потому что хочу свести все, что думаю об опыте, который приводит к кПТСР, в один текст)

Классическое понимание ПТСР предполагает, что травмирует угроза жизни - или то, что психика считает угрозой жизни.

Смертный ужас чаще всего связан с насилием, - но не только. Это еще и ситуации типа "родители шумно ссорятся, маленький ребенок пугается до смерти" или ситуации типа "совсем малыша оставили одного, это переживается как психическая смерть". То, что не является реальной угрозой, но ребенок именно что пугается до смерти.

Определение кПТСР наследует это понимание травмы - физическая угроза - это очень веский аргумент - и предполагает, что ситуаций, связанных с угрозой жизни, просто было очень много.

Но из практики известно: кроме травмы, связанной с переживанием смертного ужаса, есть ещё травма, связанная с нарушением отношений. В ситуации длящегося инцеста ребенок, с которым это делают, знает, что он не умрет. Но тем не менее инцест – даже физически не состоявшийся, когда девочка годами отбивается от биологического отца по углам – имеет серьезные последствия.

В этом случае травмирует нарушение отношений – когда была предана надежда на то, что с тобой обойдутся как с человеком, и хуже того, именно эта надежда и доверие и привели к тому, что тебя использовали. Не доверился бы, закрылся бы от отношений - ничего бы не было.

Вслед за Дженнифер Фрейд, которая изучала травму инцеста, я обозначаю этот травмирующий фактор как предательство.

Предательство – это когда тот, с кем связывались надежды и ожидания, к кому вы испытывали доверие - крайне болезненно вас подводит. Когда ты рассчитываешь на человеческое к тебе отношение – но тебя используют.

Например, инцест - когда травмирует не столько факт сексуализированности, сколько то, КАК.ОН.МОГ - вот этот брат, отец или дядя, тот кто должен был, наоборот, беречь и защищать.

Или школа, в которой учителя имеют с детьми сексуальные контакты. Черт, ну учитель не для этого. Дети не за этим ходят в школу, чтобы так с ними обошелся обожаемый, авторитетный, пользующийся их доверием взрослый - даже если это уже довольно большие дети, в возрасте согласия.

Или школа, в которой ребенка постоянно травят сверстники или унижает учитель – хотя каждый ребенок имеет право и надеется ходить в школу с легким сердцем, а не как на войну.

Отдельный вид – институциональное предательство. Когда в правозащитной организации есть отдельный фонд для "принцесс" - девушек лидера организации, тоже правозащитниц. Когда люди приходят заниматься защитой прав, они вообще не ожидают, что вот именно так будут использовать лично их, и вот для этого будут использовать бюджет организации.

Правозащита, которая не защищает. Психологическая помощь, которая травмирует. Школы, которые превратились в силовые организации с образовательным уклоном.

Все это - предательство - потому что мы рассчитывали на отношение к нам как к людям и имели на это полное право. Мы не ожидали, что нас будут использовать в своих интересах вот так - и имели полное право ничего такого не ждать, потому что вот так нельзя с людьми.

И есть еще один вид травматического опыта, который я не могу отнести ни к насилию, ни к предательству. Он связан с ограничением свободы и возможности выбора. Это плен и рабство – но не только. Это опыт длительных абьюзивных отношений с партнером. Это и опыт родителей сложных детей, и опыт, связанный с уходом за тяжелобольным близким. Это опыт заключенных, пленных, людей, бывших в рабстве. И это опыт, когда человек постоянно и вынужденно не может делать то, что для него важно и ценно. То, что сейчас проходит по разряду «нелегитимное горе».

(продолжение про нелегитимное горе следует)

НЕЛЕГИТИМНОЕ ГОРЕ

Кроме угрозы жизни и предательства, есть еще третий вариант тяжелого опыта - ограничение свободы. Плен, рабство, заключение - но не только. Это может быть опыт намного более общепринятый и мирный.

Проблема в том, что если это не яркие случаи типа "плен, рабство, заключение", то очень сложно объяснить, а что вообще не так.

Вас не убивают и даже не бьют. Ваше доверие не используют против вас. Но вы физически не можете делать то, что вы хотите, и каждый день вынуждены делать то, что вы не выбирали. Нет, физически вы от этого не умираете. Умирает та часть вас, которой нет места проявиться.

И если человек сам через это не проходил, объяснить ему, на что именно вы жалуетесь - невозможно. Для него совершенно не очевидно, в чем проблема. Рассказать-то вы можете - но реакция будет «и что в этом такого, а ну-ка соберись». (Вообще, если вы такое слышите - это сигнал о том, что проблема точно есть, но оптика собеседника не позволяет ее увидеть).

И вот эта невозможность объяснить - она и есть повреждающий фактор. То, что делает просто тяжелый опыт – травматическим.

Что вообще приводит к ПТСР и кПТСР?

Известный всем ответ: «События, которые психика не может переработать».

Этого ответа хватает ровно до следующего вопроса: почему тогда одни и те же события не вызывают ПТСР и КПТСР у всех, кто через это прошел? Например, есть данные о том, что кПТСР возникает у трети беженцев, подвергнутых пыткам, и у более чем половины женщин, бывших в рабстве и подвергнутых сексуальной эксплуатации. То есть: у многих людей в тех же условиях кПТСР не возникает.

Получается, есть сильные люди, чья психика справляется с тяжелым опытом лучше?

Если под «сильный» имеется в виду «герой-одиночка» - то ровно наоборот. Опыт тогда становится травматическим, когда он диссоциирован, то есть, не пережит, не разделен с другими людьми. Поэтому единица выживания в концлагере, как пишет Джудит Герман – это дружеская пара. Изоляция, наоборот, приводит к травматизации.

Тяжелый опыт, который разделен с другими людьми и таким образом пережит, переработан – остается тяжелым опытом. Но он не становится травмой. Он остается фактом прошлого и не преследует человека в течение жизни.

Возвращаясь к нелегитимному горю. Оно приводит к травме не потому, что оно – горе. Оно приводит к травме потому, что о нем невозможно говорить и значит, невозможно разделить. Нельзя разделить тяжелый опыт, который никто из окружающих не считает тяжелым.

Нелегитимное горе - это когда человек переживает горе, которое, по мнению окружающих, он не имеет права переживать.

Вам или не верят, потому что вы хорошо справляетесь, или на такие вещи не принято жаловаться - скажут, что у вас мелкий жемчуг, или ни у кого из окружающих таких проблем нет, или ваша беда настолько страшная, что ее ни с кем невозможно обсудить – но факт, что о том, что с вами происходит, ни с кем невозможно поговорить.

И вот когда ваш тяжелый опыт – это только ваша проблема, это и делает опыт травматическим.

Предательство тоже происходит в молчании. Жесткое предписание «не обсуждать» всегда сопровождает предательство: «как так можно об отце», «рассказываете дикие вещи про уважаемых людей», «хватит устраивать публичный срач». Агрессивное требование заткнуться и не обсуждать публично - не от жертвы, а от автора предательства - яркий однозначный индикатор свершившегося пиздеца. Равный чистосердечному признанию: было дело.

Но если горе нелегитимно, то с вами легко согласятся: да, дело было, а что вы так переживаете? Ну, было и было, но горевать по такому поводу как-то не принято.

Это причина, почему нелегитимное горе не прекращается естественным путем, а переходит в травму. Им нельзя поделиться, потому что делиться нечем - по такому поводу вы ничего такого чувствовать не должны.

И тогда ты просто теряешь контакт с тем собой, который чувствует.

Тут должно быть очень много историй, каждой из которых можно посвятить отдельный текст. Про плен, рабство, политическое заключение можно прочитать в книге Джудит Герман – я вряд ли сделаю это лучше нее.

Но есть и другие.

АБЬЮЗИВНЫЕ ОТНОШЕНИЯ С ПАРТНЕРОМ

Кажется, что из этих отношений легко уйти. И правда, по закону нельзя удерживать человека насильно. Но что-то останавливает.

Где я буду жить. Что я скажу родственникам, если они спросят, почему вы расходитесь. Как на меня посмотрят. Как я буду одна. Кому я нужна. На что я буду жить. Как он будет без меня. Это моя вина, он говорит, что я мало его поддерживаю. Говорит, что я - не личность. Он будет вести себя по-другому, он обещал. Он меня убьет, если я скажу, что хочу уйти. Он не отдаст детей. Не представляю, как я буду отдельно. Я не хочу, чтобы со мной плохо обращались, - но я не вижу, как быть.

Внешний взгляд на это: если она не уходит, значит, для нее это не проблема. Важно: так видят ситуацию не только обычные люди. Точно так же ее видят и психологи, у которых нет подготовки по работе с партнерским насилием – то есть, практически все.

Средний терапевт вместо того, чтобы помочь выйти из абьюзивных отношений, пытается делать то, чему его учили. Выясняет, почему она не уходит: наверное, у нее есть вторичные выгоды. Спрашивает, что она такого делает, что он так с ней обращается. Предлагает поразмышлять о том, как на это повлияло ее детство. Если это парная терапия, интуитивно присоединяется к обвиняющему партнеру просто потому, что тот звучит энергичнее и увереннее. Терапевт делает так, потому что у него нет квалификации, и то, что он делает, наносит вред.

Психолог Наира Парсаданян пишет:

«Я работаю с пострадавшими от домашнего насилия и часто слышу от клиенток одну и ту же историю. До индивидуального консультирования они обращались за помощью к парным или семейным терапевтам вместе с партнером и практически всегда уходили оттуда с мыслью, что они виноваты».

Человеку извне кажется: я бы на ее месте – ух. Психологу без специальной подготовки тоже так кажется. Но это не так. Психолог Елена Голяковская, работающая с женщинами, пострадавшими от насилия со стороны партнера, пишет, что женщине может потребоваться от 7 до 30 попыток для окончательного ухода.

Уйти - не просто. Многократная травма стирает из сознания протест и неприятие, потому что насилие повторяется раз за разом, а альтернативы нет.

Психолог Оксана Лэксэлл, которая работает с пострадавшими от насилия женщинами в США, пишет о том, что может помочь шанс на поддержку:

«Однажды из приюта уходила- возвращалась домой, к своему абьюзеру, очередная женщина. Я чувствовала досаду и злость: ну какая же она дура! И я сказала об этом Кэрон (хозяйке приюта). Я думала, что такая сильная женщина, как Кэрон, поймёт такую сильную женщину, как я. Кэрон улыбнулась и сказала: «Эти женщины абсолютно ничем не отличаются от тебя или меня. Они такие же. Так же хотят любви и так же ненавидят насилие. Просто им по какой-то дурацкой лотерее не выпал шанс. Тебе и мне выпал, а им нет. И ты, и я - запросто могли бы оказаться в такой же ловушке».

Я долго прокручивала в голове свой разговор с Кэрон. Я вспомнила момент из своей жизни, когда я столкнулась с насилием от очень близкого человека на территории чужой страны и только счастливый случай помог мне вернуться домой живой и здоровой. От меня зависело ничтожно мало, но мне помог чистейший случай, счастливый шанс, везение. Могло бы закончиться всё намного печальнее, как у женщин из убежища, но бог миловал...

… Я вскоре ушла из убежища: закончилась моя практика. Я часто вспоминала слова Кэрон о том, что в жизни бывают моменты, когда у тебя отберут рычаг контроля над ситуацией, каким бы белым твоё пальто ни было. И без этого рычага контроля тебя будет трепать и колбасить, как былинку на ветру. И ощущение бессилия и ничтожности не будет покидать тебя ни на секунду. И стыд за это бессилие и ничтожность будет больнее физической боли. И если тебе повезёт, тебе протянет руку вот такая Кэрон и, не задав ни одного вопроса и не осудив, попытается помочь тебе вернуть твоё равновесие. Даст тебе шанс, даже если ты к нему не готова».

КАКОЙ ОПЫТ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К КПТСР (СПИСОК)


1️⃣ ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ДЕТСКИЙ ОПЫТ

• Неблагоприятный детский опыт в семье (физическое насилие, сексуализированное насилие, эмоциональное насилие, инцест, пренебрежение, жестокое обращение с кем-то из членов семьи или с домашними животными в присутствии ребенка, развод родителей, смерть или уход из семьи одного из родителей, проблемы с законом, алкоголем, наркотиками или психическим здоровьем у тех, с кем вы жили в детстве).

• Принадлежность к дискриминируемой группе (этническое меньшинство, инвалидность).

• Небезопасное окружение.

• Тяжелое хроническое заболевание.

• Нахождение в учреждении (детдом, длительная госпитализация, интернат, "пятидневка").

• Школьная травля.

• Кибербуллинг.


2️⃣ "ОБЫЧНЫЙ" ДЕТСКИЙ ОПЫТ

• Многократное медицинское насилие.

• Физическое или психологическое отличие.

• Женская гендерная социализация ("девочки не дерутся и слушаются взрослых").

• Мужская гендерная социализация ("мальчики не плачут и не жалуются, они справляются молча"). Везде, где есть запрет на выражение чувств - на разделение своего опыта - возможно кПТСР.


3️⃣ ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ВЗРОСЛЫЙ ОПЫТ

• Война (считается, что последствия войны - это ПТСР, но так как война не заканчивается за один бой, опыт смертного ужаса повторяется - это все-таки кПТСР).

• Плен.

• Рабство.

• Сексуальная эксплуатация - принуждение к сексуальным отношениям с использованием власти, уязвимого положения или доверия, в обмен на деньги, трудоустройство, особое отношение, товары или услуги. Включает: проституцию, эскорт, вебкам, секс с ученицами или подчиненными (использование доверия или власти).

• Эскорт.

• Проституция.

• Вебкам.

• Жизнь в психоневрологическом интернате.

• Заключение в тюрьме.

• Заключение в лагере.

• Домашний арест.

• Политическое преследование.

• Небезопасное окружение.

• Беженство (вынужденная эмиграция).

• Нищета и голод.

• Госпитализация в ПНД.

• Повторяющееся физическое насилие

• Повторяющееся сексуализированное насилие

• Кибербуллинг

• Травля на работе

• Травма агрессора (что мне делать с многократно нанесенным мной ущербом).


4️⃣ "МИРНЫЙ" ВЗРОСЛЫЙ ОПЫТ

• Всякая гендерная социализация - взрослая версия. Например, вот прекрасный текст Иры Зверевой "Быть домохозяйкой легко", вот текст Бриджит Шульт про длинные отрезки времени.

• Жизнь в тоталитарном государстве.

• Работа в крупной организации, особенно - в государственной (метафора "лягушки в кипятке", которую используют люди, долгое время работавшие в таких организациях, не случайна).

• Абьюзивные отношения с партнёром, в том числе принудительный брак.

• Абьюзивные отношения с психотерапевтом.

• Финансовое насилие.

• Репродуктивное насилие (принуждение к аборту или к рождению ребенка).

• Преследование со стороны коллекторов

• Уход за пожилым родственником

• Для родителей - длящиеся проблемы с ребенком (хронические тяжелые проблемы со здоровьем, проблемы с получением образования, буллинг), в том числе:

• Особое родительство (ограничение свободы, огромный объем бессилия и не меньший - предательства со стороны тех, кто, как предполагается, должен помогать - врачей, учителей, психологов).

• Приёмное родительство (да, потому что ты - свидетель всего того, что творили до тебя с твоим ребенком. Потому что ты раз за разом пытаешься справиться с последствиями этого и не можешь - иногда годами).

• Принадлежность к дискриминируемой группе.

• Тяжёлое хроническое заболевание, которое сильно ограничивает возможности.

• Репродуктивные проблемы (потери детей, невозможность забеременеть).

• Длящееся медицинское насилие и медицинский газлайтинг.

• Длительная госпитализация.

• Длящиеся проблемы с трудоустройством (например, если, несмотря на множество усилий, не получается найти работу в течение полугода).

• Опыт жизни в крайне неблагоприятных физических условиях (жизнь в неприспособленном для жилья помещении, тяжелые природные условия - Крайний Север).

Хочу обсудить - какие каналы о жизни с комплексной травмой, а также психологии, психотерапии, психиатрии - возможно, вне контекста кПТСР - вы читаете?

Напишите, пожалуйста, в комментариях.

8/9 МАЯ

Я - внучка двух воевавших, вернувшихся с войны, и правнучка одного не вернувшегося, оставшегося под Сталинградом в излучине Дона.

Я знаю о Великой отечественной со слов вернувшихся. Я хорошо их помню - один умер, когда мне было двадцать, другой, когда мне было двадцать два.

Мне повезло, что мои деды вернулись, и повезло, что они рассказывали о войне, а один из дедов даже записывал и оставил после себя чемодан с машинописными текстами.

Благодаря этим текстам я знаю, что события войны не всегда были героическими. Не описывались словами песни "шатаясь, бойцы о траву вытирали мечи".

И героический, и трагический нарратив - это нарратив травмы. Как будто есть только "сейчас", застывшее как янтарь - и нет никакого развития. Но в жизни всегда есть какое-то "потом". Какое?

Младший из дедов ушел на фронт добровольцем, прибавив себе лет. Ему было семнадцать - восемнадцать исполнилось уже в каком-то по счету бою. В одном из боёв у него на ремне разорвалась разрывная пуля. Повезло, что не в животе, спас офицерский ремень - но кто-то должен вытащить из боя человека с дырой в боку. Этот кто-то приходит не сразу, человек с дырой в боку кричит: "санитар! санитар!" и боится, что никто не придет вообще. Вытащили. Зашили. Повезло? Повезло. А что потом? Комиссовали не сразу, работал на фронте в бане, открылась рана, после этого комиссовали окончательно. Вернулся с войны инвалидом, не в состоянии тяжело физически работать.

Это был совершенно не склонный к унынию человек. Он даже спас односельчанина - тот вернулся с фронта без ноги, физически работать не мог, обузой быть не хотел и с горя запил. Дед сказал "с чего ты себя губишь, сейчас есть программы для инвалидов, выучись и иди работай!" - и тот мужик действительно перестал пить, выучился и потом работал в деревне библиотекарем. А говорят, что непрошеные советы - это слишком инвазивно.

Но настроение у деда было в общем так себе: какое может быть настроение, когда тебе нет двадцати, а ты уже инвалид? Платят-то больше за физический труд, а ты - далеко не стахановец, а твоей квалификации чертежника не хватает, чтобы прокормить семью. Ничего, поголодали, переместились из Краснодона на Южный Урал, утряслось.

Старший из дедов прошел почти всю войну. "Меня не возьмут, я сын кулака! - как же, теперь всех берут". Дома остались жена и двухлетний сын.

Он пропал без вести - для внешнего мира - во время обороны Севастополя, когда командование бросило в Крыму несколько десятков тысяч солдат, из которых только раненых было около 30 тысяч, которых фашисты просто добивали.

Дело не в том, что генералитет в безвыходной ситуации надо беречь, а рядовые бойцы и младший офицерский состав - это неизбежные жертвы. Дело в том, что армия без командования лишена боеспособности, а солдаты и офицеры, в течение 9 месяцев до этого удерживавшие Севастополь, были просто оставлены на убой. Именем адмирала Октябрьского, оставившего солдат в окружении, названа улица в Севастополе.

2 июля 1942 года ещё не пропавший без вести дед вышел к берегу, увидел красное от крови море, встретил раненого комбата. Комбат сказал, что шансов нет, в плену расстреляют и офицеров и политруков, давай лучше застрелимся сами. Застрелиться вышло только у комбата, потому что пистолет деда оказался со сбитым бойком. Как так получилось? А получилось так, потому что ему дали такой пистолет, чтобы он не мог из него стрелять - и тот, кто дал пистолет, именно это и имел в виду. Деда спасла эта диверсия - и он попал в плен.

А что потом? Потом его опознали, и как политрука должны были расстрелять - но ему удалось бежать из-под расстрела туда, где его не могли опознать. Назвался чужим именем, почему-то украинским (почему? - а захотел). Бежал из лагеря военнопленных под Донецком. Убил охранника при побеге ("он пытался заговаривать со мной - я не хотел с ним говорить, я знал, что я его убью").

Есть много воевавших, кто никогда и никому не рассказывал о войне. Дед был не такой, - бывший политрук, он рассказывал охотно и очень красноречиво - но никогда не о тех эпизодах, когда ему приходилось убивать руками. Убийство никогда не было чем-то таким, что можно вот так легко уложить в нарратив. Сам момент лишения жизни всегда пропускается, остаётся только то, о чем не так жутко говорить: "вытирали мечи". И когда я услышала: "телесный практик Пол Линден говорит: я могу убить человека и не почувствовать при этом ненависти к нему", я офигела, что так - можно. Я знала, что люди, которым приходилось убивать, если они сохраняют человечность - никогда вот так не говорят об убийстве. И это неправда, что на войне убийство не считается.

Так, а что дед после побега из плена? Партизанил под Полтавой. При воссоединении с российской армией на вопрос смершевца "на кого ты работал в плену" выхватил пистолет и пообещал смершевца на хуй застрелить. Повезло - напугал! Отстали! Но вместо орденов за успешные операции давали медали "За отвагу". Медалей было много - воевать деду удавалось.

Почти три года не писал ни жене, ни матери. Думал, что это сделает им хуже - плен приравнивался к измене Родины. Жена получила извещение "пропал без вести" и думала, что он погиб.

Дед был тяжело ранен под Будапештом, потерял правую руку, вернулся домой. Оказалось, что его воскресения из мертвых никто не ждал, и жена живёт с другим мужчиной. Отец поддержал как мог: бросай эту изменщицу, мы тебе другую найдем. - А сына ты мне тоже другого найдешь?

А что потом? Так или иначе, семья воссоединилась. На фото 1948 года детей уже двое: черненький мальчик и беленькая девочка. Сохранивший семью старший и появившаяся в результате моя мать. Печальная бабушка и отец семейства со взглядом на две тысячи ярдов.

Эти люди победили в великой войне.
Но даже победоносная освободительная война всегда оставляет после себя то, о чем ее участники не хотят и не могут говорить. То, что они пытаются не взять "в потом", потому что лучше бы этого вообще никогда не было. Но оно все равно туда попадает, потому что невысказанный и неразделённый травматический опыт ищет себе место.

Я хочу, чтобы мы помнили воевавших как людей, а не как героев-победителей: вот лежит легионер под грубым кварцем, он в сражениях империю прославил.

Без победы никак - но победившие не только героически прорывались к победе, получая медали.

Они были просто людьми. И если бы не война, они могли бы жить свою обычную человеческую жизнь: работать, заниматься своими делами, растить детей.

И мне кажется, что память о том, что все обыкновенные жизни имеют значение - это и есть настоящая память о войне.

ТЕРАПИЯ: РАЗГОВАРИВАТЬ ИЛИ УХОДИТЬ?

Если что-то в терапии вас сильно задело, в общем случае вы говорите об этом терапевту. Ну, не вот так сразу - сначала вообще может быть проще уйти из терапии, чем что-то такое высказать. Понятно же, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас – и может быть очень сложно сообщить человеку, от которого вы зависите, что вам плохо в результате его действий. Кто-то в этой ситуации пишет письмо или сообщение в мессенджере - но так или иначе, с какой-то попытки получается донести до терапевта, что именно вам не ок. Начинается разговор, и становится легче, даже если реакция терапевта не точно такая, как хотелось бы. Само обсуждение лечит.

Это - хороший вариант.

Но бывает, что вы сообщаете терапевту, что вам стало плохо после каких-то его действий – и для вас ничего не меняется. Вам могут возвращать ваши вопросы, спрашивать, почему для вас это важно, интерпретировать перенос, побуждать сказать словами, какая поддержка вам нужна, в общем, делать все, что угодно, - но никогда не то, из чего вы поймете, что вас слышат.

Это - плохой вариант.

Иногда говорят: так не бывает, что хороший терапевт годами вас слышал, а тут вдруг слышать перестал. Не может такого быть, наверное, это какие-то ваши когнитивные искажения.

Но так может быть - и так бывает довольно часто. Пока вы хвалите терапевта и слушаетесь его, он хороший, но если вы говорите ему то, что ему не нравится, он резко преображается. Это не зависит ни от опыта терапевта, ни от стажа ваших отношений. Онно ван дер Харт напал на клиентку, физически, после того как она заявила о своем намерении уйти через 21 год терапии.

Никто не может запретить терапевту слить любую терапию - даже очень хорошую.

Это может произойти с кем угодно - не обязательно с вами работает мрачный нарцисс, злобную сущность которого вы не раскрыли сразу, очень жаль. Хороший терапевт – это ведь не изначальная данность. Хороший терапевт - это выбор каждый день.

Нас учат в любой непонятной ситуации говорить словами о том, что мы чувствуем и чего хотели бы. Но самораскрытие во враждебной среде работает против вас. Рассказ о ваших чувствах ничего не изменит в отношениях с человеком, который в вас не заинтересован.

И если вы пытались рассказать о том, что вы чувствуете, раз, другой и третий - пытаться дальше бесполезно и даже вредно. С каждой очередной безуспешной попыткой вы ощущаете, что от вас отъедают ещё кусок.

Так же, как в случае абьюзивных отношений с партнёром - из абьюзивных отношений с терапевтом нужно выйти. Не нужно искать причины в детстве, вторичные выгоды, механизм повторения травмы или схемы, которые воспроизводятся в этих отношениях. Нужна скорее кризисная социальная работа, направленная на помощь в том, чтобы уйти.

Так же, как от партнёра, просто уйти от терапевта - бывает непросто. Потому что в прошлом это может быть очень хорошая терапия (на самом деле) - но как только вы начали задавать вопросы, терапевт превратился в тыкву. И хочется отыграть назад, добиться человеческого отклика, извинений хотя бы.

И как в случае с партнёром, может помочь оценка плюсов и минусов. Чего я хочу? Ради чего я хожу на терапию? Получаю ли я то, что я хочу? Как долго это длится и сколько ещё я хочу это продолжать?

Не то, правильно или неправильно действует терапевт с точки зрения предписаний подхода, супервизора, этической комиссии. То, решает ли терапия лично ваши задачи.

Сумма плюсов. Сумма минусов. И если в итоге у вас не сходится баланс, расставание с терапевтом - это вопрос времени.

Это не будет легко и это может быть больно, если между вами были отношения. Но будет то, что поможет выйти - и это не только внешняя помощь. Если вести записи, то будут звоночки: вот вы не хотите идти на встречу, вот вы пытались сказать, но вам не дали, вот попытка уйти, вот еще попытка - как будто все это время вы были не одни, а у вас был ангел-хранитель, который здесь сокрушался по поводу того, что случилось, здесь - пытался вас увести, здесь - подсказывал верные слова для ваших чувств, и так далее.

И в какой-то момент вы с ним уходите вместе.