Вчера вечером я сидел за столом и много курил. Передо мной лежала бумага, чтобы написать что-то. Но я не знал, что мне надо написать. Я даже не знал, должны быть это стихи, или рассказ, или рассуждение. Я ничего не написал и лёг спать. Но я долго не спал. Мне хотелось узнать, что я должен был написать. Я перечислял в уме все виды словесного искусства, но я не узнал своего вида. Это могло быть одно слово, а может быть, я должен был написать целую книгу. Я просил Бога о чуде, чтобы я понял, что мне нужно написать. Но мне начинало хотеться курить. У меня оставалось всего четыре папиросы. Хорошо бы хоть две, нет, три оставить на утро.

Я сел на кровать и закурил.
Я просил Бога о каком-то чуде.
Да-да, надо чудо. Всё равно какое чудо.
Я зажёг лампу и посмотрел вокруг. Всё было по-прежнему.

Но ничего и не должно было измениться в моей комнате.
Должно измениться что-то во мне.

Даниил Хармс. «Утро»

Представьте себе, пожалуйста, что [брошенный] камень, продолжая своё движение, мыслит и сознаёт, что он изо всех сил стремится не прекращать этого движения. Этот камень, так как он сознаёт только своё собственное стремление и так как он отнюдь не индифферентен, будет думать, что он в высшей степени свободен и продолжает движение не по какой иной причине, кроме той, что он этого желает.

Такова же та человеческая свобода, обладанием которой все хвалятся и которая состоит только в том, что люди сознают своё желание, но не знают причин, коими они детерминируются.

Так, ребёнок думает, что он свободно стремится к молоку, а рассердившийся мальчик — что он свободно желает мщения, робкий же — что он желает бегства. Так, пьяный думает, будто он по свободному решению воли разглашает то, относительно чего впоследствии, протрезвившись, он хотел бы, чтобы это осталось невысказанным.

Бенедикт Спиноза. Письмо Г.Г. Шуллеру, октябрь 1674 г.

Образованный отличается от необразованного так же, как живой от мёртвого.

Аристотель

​​Искусство проходить мимо чрезвычайно важно, потому что очень часто именно наше вовлечение в жизнь другого человека и мешает ему осмыслить то, что он уже успел узнать, и начать двигаться самостоятельно. Мы принимаем на себя столь большую ответственность за его судьбу, что он занимает пассивную позицию и начинает ожидать перемен извне, вместо того чтобы учиться создавать их внутри.

Если у него есть вопрос или сомнение — он обращается с ними к нам. Если у него возникает затруднение, он ждет от нас его разрешения. Но на сколько бы вопросов мы ни ответили, сколько бы проблем ни решили, сколько бы одолжений ни сделали, мы не можем понять что-либо за другого человека и организовать его психическую жизнь за него. Понимание и овладение умом есть глубоко интимные процессы, которые требуют уединения и внутреннего усилия.

Порой самое сострадательное, что мы можем сделать, это прекратить вести его и отойти в сторону, тем самым позволив пойти по пути самостоятельно или столкнуться с последствиями собственного нежелания меняться и платить за эти перемены болью усилия. Это не отказ от человека навсегда, а трезвое признание того, что сейчас наши действия бесплодны, и, возможно, именно наше отступление даст ему шанс захотеть измениться и взять на себя достаточный объем ответственности — не меньше, но и не больше, чем он может унести.

Бывает и так, что человек не просто не хочет внутреннего освобождения и перемен к лучшему, а желает утащить нас на дно, паразитируя на нашей доброте или делая из нас сливную яму для собственной фрустрации. Он может этого даже не осознавать. Пока мы тратим много сил на работу с тем, кто не готов и не хочет помогать себе (или вдобавок к этому вредит нам), мы могли бы оказать реальную помощь десяткам, сотням и тысячам тех, кто готов. Все это тоже прекрасные люди, и они заслуживают нашего внимания не меньше, чем тот один, а даже больше, ибо мы можем быть им по-настоящему полезны.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 203)

Библия учит нас любить ближних. Она так же учит нас любить врагов. Может быть, потому, что это обычно одни и те же люди.

Гилберт Честертон

​​Без нужды ничего не изменяется, и менее всего человеческая личность. Она чудовищно консервативна, если не сказать инертна. Только острейшая нужда в состоянии её вспугнуть. Так и развитие личности повинуется не желанию, не приказу и не намерению, а только необходимости: личность нуждается в мотивирующем принуждении со стороны судеб, исходящих изнутри или приходящих извне.

Слова "многие призваны, но немногие избраны" относятся более всего именно сюда, ибо развитие личности от исходных задатков до полной сознательности — это харизма и одновременно проклятие: первое следствие этого развития есть сознательное и неминуемое обособление отдельного существа из неразличимости и бессознательности стада. Это — одиночество, и по этому поводу нельзя сказать ничего утешительного.

От этого не избавит никакое успешное приспособление и никакое беспрепятственное прилаживание к существующему окружению, а также ни семья, ни общество, ни положение. Развитие личности — это такое счастье, за которое можно дорого заплатить. Тот, кто более всего говорит о развёртывании личности, менее всего думает о последствиях, которые сами по себе способны напрочь отпугнуть слабых духом.

Карл Густав Юнг. «Становление личности»

Если одно-два приветливых слова могут сделать человека счастливым, надо быть негодяем, что бы отказать ему в этом.

Томас Пейн

Боги не дали нам знать границ нашей жизни. Объявлять счастливым человека ещё живущего — всё равно что провозглашать победителем ещё сражающегося воина.

Солон

Думаю, что, когда я умру, я сгнию, и ничего от моего «я» не останется. Я уже не молод и люблю жизнь. Но я бы счёл ниже своего достоинства трепетать от страха при мысли о смерти. Счастье не перестаёт быть счастьем оттого, что оно преходяще, а мысли и любовь не лишаются ценности из-за своей быстротечности. Многие люди держались с достоинством на эшафоте; такая гордость должна научить нас видеть истинное место человека в мире.

Даже если ветер, ворвавшийся в распахнутые наукой окна, заставляет нас, привыкших к уютному теплу традиционных «облагораживающих» мифов, поначалу дрожать, в конце концов свежий воздух приносит бодрость и силу, а открывающиеся перед нами огромные пространства обладают собственным неповторимым великолепием.

Бертран Рассел. «Во что я верю»

Ваши воспоминания – всего лишь старый фонарь, висящий на углу улицы, где больше почти никто не ходит.

Луи-Фердинанд Селин. «Путешествие на край ночи»

Грубость ставит вас на одну доску с кем угодно. Дистанцию создаёт только учтивость.

Томас Манн

Хорошо быть циником, ещё лучше быть довольной кошкой, а самое лучшее — не существовать вовсе. Всеобщее самоуничтожение — наиболее логичная вещь на свете, мы боимся смерти исключительно из-за своей примитивной трусости и детского страха перед тьмой и неизвестностью. Будь мы разумнее, мы бы стремились к смерти — той блаженной пустоте, которой мы наслаждались до того, как начали существовать.

Говард Лавкрафт. «Ницшеанство и реализм»

Откройте любой журнал — и вы непременно найдёте что-нибудь вроде такой картинки: семья только что купила радиоприёмник (машину, холодильник, столовое серебро — всё равно что) — мать всплеснула руками, очумев от радости, дети топчутся вокруг, раскрыв рты, малыш и собака тянутся к краю стола, куда водрузили идола, даже бабушка, сияя всеми морщинками, выглядывает откуда-то сзади (забыв, надо думать, скандал, который разыгрался этим же утром у неё с невесткой), а чуть в сторонке, с торжеством засунув большие пальцы в проймы жилета, расставив ноги и блестя глазками, победно стоит папаша, гордый даритель.

Густая пошлость подобной рекламы исходит не из ложного преувеличения достоинства того или иного полезного предмета, а из предположения, что наивысшее счастье может быть куплено и что такая покупка облагораживает покупателя.

Владимир Набоков. «Лекции по русской литературе»

Если бы мы знали, что думают о нас наши близкие друзья и дорогие родственники, жизнь потеряла бы всякое очарование и мы всё время пребывали бы в невыносимом унынии и страхе.

Уильям Теккерей. «Ярмарка тщеславия»

​​В западной психологии уже давно сложилось понимание, что невозможно помочь человеку поменять свою жизнь, если он не готов взять личную ответственность за ее улучшение и недостаточно мотивирован меняться. Это хорошо сформулировал Карл Роджерс, один из основателей гуманистической психологии. Роджерс утверждал, что не получится убедить или принудить человека измениться к лучшему — желание измениться должно исходить изнутри и является непременным предварительным условием для любого терапевтического прогресса.

Психотерапевт может лишь создать атмосферу принятия и понимания, в которой человек сам сможет обнаружить в себе стремление к росту. Но если пациент не хочет меняться, если он не готов взглянуть правде в глаза и взять на себя ответственность, то никакие техники и никакое мастерство терапевта не помогут. Это все равно что пытаться разжечь костер мокрыми дровами.

Схожие выводы делает и экзистенциальная психотерапия, в частности в работах Ирвина Ялома. Один из центральных тезисов Ялома заключается в том, что каждый человек несет фундаментальную ответственность за свою жизнь. Никто другой не может прожить ее за нас или спасти нас от самих себя. Попытка «спасти» того, кто не желает брать на себя ответственность за изменения и не верит в их необходимость, не только бесплодна, но и вредна — она лишь укрепляет его пассивную позицию и инфантильное ожидание чуда. Твердость психотерапевта, его отказ играть роль спасителя, есть акт глубочайшего уважения к свободе пациента и необходимое условие для того, чтобы тот взялся за свою жизнь.

Желание помочь другому очень быстро становится одной из разновидностей цепляния, особенно опасного тем, что оно маскируется под добродетель. Мы тратим месяцы и годы, пытаясь помочь тем, кто не хочет помощи и не готов помогать себе сам, и переспорить тех, кто не желает слушать. Мы оправдываем это своей добротой и преданностью, однако подлинное сострадание требует от нас твердости — способности признать, что некоторые люди еще не готовы принять нашу помощь (или же это мы пока не способны найти к ним подход), и перестать расходовать на них те силы, которые могли бы принести реальную пользу в другом месте.

Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 203)

Я так бездеятелен по натуре, что для того, чтобы решиться что-то предпринять, мне надо перечесть биографию какого-нибудь Александра Македонского или Чингисхана.

Эмиль Чоран

Хорошему человеку, — говорит Теофраст, — непременно придётся сердиться на злых. Но если так, то чем лучше человек, тем сердитее он должен быть, а между тем он, наоборот, делается тем мягче и свободнее от страстей и никого не ненавидит.

Рассудительный человек не станет ненавидеть заблудшихся, иначе он должен бы ненавидеть самого себя. Стоит ему только припомнить, как часто он сам погрешал против добродетели и как многие из его поступков нуждаются в снисходительном суде, и тогда он станет сердиться и сам на себя; ибо справедливый судья и себя судит тем же судом, как своего ближнего.

Никто не в состоянии оправдать себя, и невинным можно назвать себя только перед людьми, но не перед своей совестью. Гораздо человечнее встречать заблуждающегося кротко, с любовью и не преследовать его, а постараться вернуть на правый путь. Ведь заблудившегося на нашей земле мы не станем гнать прочь, а выведем его на настоящую дорогу.

Луций Анней Сенека

Затяжное самогрызенье, по согласному мнению всех моралистов, является занятием самым нежелательным. Поступив скверно, раскайся, загладь, насколько можешь, вину и нацель себя на то, чтобы в следующий раз поступить лучше. Ни в коем случае не предавайся нескончаемой скорби над своим грехом. Барахтанье в дерьме — не лучший способ очищения.

Олдос Хаксли. «О дивный новый мир»

Нет формулы успеха, но есть формула поражения: пытаться угодить каждому.

Джонатан Свифт

Какой смысл в слове «моя»? Ведь оно не обозначает того, что принадлежит мне, но то, чему принадлежу я, что заключает в себе все моё существо. Это «то» моё лишь настолько, насколько я принадлежу ему сам. «Мой Бог» ведь это не тот Бог, Который принадлежит мне, но тот, Которому принадлежу я. То же самое и относительно выражений: «моя родина», «моё призвание», «моя страсть», «моя надежда».

Сëрен Кьеркегор. «Дневник обольстителя»

Счастливая жизнь начинается со спокойствия ума.

Цицерон