роуд-муви по-чаадаевски

***

дорогой долгою колдобин
с заявой некого истца
вдоль колоколен и надгробий
и ощущеньем пиздеца
ты заправлял себя айваской
и прожигал иконостас
ведь миф не обернётся сказкой
пока по скверу брёл с коляской
в чк прослушивали нас
а профитроли в позолоте
какого черта иль рожна
ты в петербурге на гастролях
нимфетку спьяну зажимал
поскольку крым зарос полынью
и он вообще теперь полынь
зови дружок своих бернини
кроивших твой любимый рим
заместо оскудевших трапез
хотя они нам позарез
твой день деньской какой орнамент
какие урки и цыгане
какой приделанный протез

между кагором и мацой
мы жили не одной фарцой
какой палаццо расположен
под распальцованным мостом
теперь сонетом растревожен
скупой питаешься пыльцой

москва’21

твоей жемчужной шеи нагота
из питерской мансарды виды на
покатой крыши
стожары а в карманах лишь билет
о.э.* ключи и пара сигарет
чуток гашиша

я в переулок эхом прокричу
что неизвестно старому врачу
едва ссутулясь
обрывок фразы о несчастии разлук
когда стоптал развинченный каблук
средь тусклых улиц

и женщина в оранжевом авто
мне подмигнёт а толпы напролом
с работ шагают
мой опрометчивый нарушивши настрой
а в старости останется бостон
пучок лишая

как остановятся бои на рубеже
все гладко станет точно на меже
и вспомню прежде
той ночью брёл вдоль вывесок и стен
а корабли с портов уходят насовсем
да льды все те же

переделкино’21
*о.э. — осип эмильевич м.

а кто-то простит и в замочную скважину
минуя звонки и ключи
несчастную жизнь пробежавши по клавишам
как бахову фугу почтит
и будут березы в ливрее как в патоке
гусарских привычек — почёт
а этих ливрей по оставленным барышням
едва ль хватит на пересчёт

и голая наземь молчаньем прибитая
—я это читал по губам—
как нарочный гонит ветрами с корытами
дырявыми век-волкодав
как будут печали без кэша разменивать
печатию голой стоймя
то проповедь разве? нет, просто кудесница
пропела по желтым стогам

а будут все те же: и смятые простыни
скабрезный отчаянный флирт
и вольная проповедь девичьей оспиной
в бульварную тьму прокричит
мы будем такими, что станет неловко нам
родительский дом навещать
а все те любови, невзгоды и вольности
на деле — седьмая печать

ты сдохнешь в каком-нибудь питерском áвтово
от водки и от алычи
и бог жизнь задвинув что алую занавесь
как бахову фугу почтит

москва’21

смотри в эпоху поперёк
пижонь на солнечных бульварах
твоим чекистам невдомек
что вифлеем что рагнарёк
тебя убьют под катуаром
и возлежишь над тротуаром
с нелепой дыркою в висок

а мы от сити и до пресни
к десятке кинули тузы
а амбразурой на весы
как елизаров по подъездам
от поездных друг переездов
до четверть марки под язык

да время славится людьми
остались только фолианты
я вырезал тебя что гланды
орнаментом и без возни
ты соблюдай дружок команды
как солдафон под ханкалой
в году что ль девяносто пятом
сокрытым оптикой самой

но это все обрывки фраз
sweet child of mine, такой экстаз
мой друг подох с аптекой в венах
все что положено в раю
господь пропел и я спою
в мечтах о вечных переменах

цхинвал’ осень 20-го

Твой крест печальный — красота. Набоков

чернь московских аллей и восточный платок
белизна трафаретом выводит орнамент
на окне лишь стыдливо щебечет свисток
если уж не убит обязательно ранен
 
колобродит поместьями в лучшем из двух
нарицательной стала фамилия лорда
в длинном платье иль без опасаясь старух
извиваешься ты согласованно с нордом
 
как апостола платье шелестит простыня
извивается. жизнь — утвердительно в массе
сумма вздохов в борьбе с вечной галлюцина-
цией смерти, проявленной в мясе
 
бренность вечных грехов окружает в кольцо
вдохновение в постриг из лона в морозы
лишь луна ниспадает на это лицо
спелой девы глотающей грязные слёзы

Сегодня 90 лет могло бы исполниться Юрию Мамлееву. Я хорошо помню то состояние катарсиса, которое довелось постигнуть семнадцатилетнему мне, вот-вот прочитавшему рассказ Юрия Витальевича о мальчике, воскликнувшем убийце своих родителей (те были зарублены топором безо всяких раскольниковских коннотаций исключительно ради материальной наживы) «Христос Воскресе».

Мне часто приходится недоумевать, когда я слышу, что Мамлеев материализует чернуху на бумаге. Юфит скатывался в некротематику, Радов в социальщину, а Масодову недоставало искренности, чего не скажешь о Мамлееве. Ему невозможно не верить. Кажется, Холин некогда сказал, что Мамлеев — это «страшное и дорогое». Страшное и дорогое — формула, доступная для понимания только русскому человеку.

За последние пару лет слово «хтонь» и его производные стали по-настоящему попсовыми. Их одинаково неверно применяют по отношению к загаженной периферии за запотевшим троллейбусным стеклом, к изнасилованной бутылкой героем Полуяна дочери партийного функционера, и даже хтоническим озаглавливают субботний рейв, подразумевая мистический дресс-код. Хтонь — это триединство нечистой силы, Бога и смерти, иначе говоря, то, что занимало Мамлеева.

Я абсолютно уверен — для того, чтобы построить максимально возможное клерикальное общество, «Шатунов» следовало бы преподавать прежде Евангелия и биографии Франциска Ассизского. Безусловно, детей позабавит суп из прыщей и убиенный членом во чреве плод, но это литература, после которой нельзя не прикоснуться к тематике Бога.

Мамлеев родил русский метафизический реализм и забрал его с собой туда, куда, я полагаю, неистово стремился. Недаром одна из последних его книг называлась «После конца», что для Юрия Витальевича само по себе являлось атавизмом. Конца не бывает и быть не может по определению. Это знают люди и особенно кошки, которых Юрий Витальевич страшно обожал. Думаю, что главные вещи он всё-таки нам не рассказал, а, может быть, для подобного знания не существует доступного человеку инструментария.

По классике в довершение я спрошу: к чему это я?
Только любовь — закон жизни. Любите ближних, и вам нечего будет бояться. Шатуны

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

Мир управляется богами,
Не вшивым пролетариатом…
Сверкнет над русскими снегами
Богами расщепленный атом.

Вo все жизненные периоды я страстно обожал это короткое стихотворение Георгия Иванова. Сперва в качестве увлечённого левыми идеями школьника с соответственно присущим отношением к интеллигентам, а затем без каких-либо политических флюгеров. Я просто осознал, что презираю почти всех, а значит, и интеллигентов среди них было немало.

Буквально на минувшей неделе мне довелось узнать, что написано оно было во второй половине 40-х годов, уже после Второй мировой, будучи всегда уверенным, что оно времён Первой, если не ранее. Вообще крайне советую читать Иванова согласно хронологии — наглядная картина превращения некогда «певца декаданса» и первого франта Петербурга с эмалевым крестиком в петлице в абсолютного безумца, годящегося по нынешним меркам в ораторы федерального ТВ. Полезно будет и практикующим психиатрам, и прочим интересующимся. А кончается сборник следующими строками: «Сиянье. Сиянье. Двенадцать часов. Расплата». Иначе говоря, русскому поэту умирать больно и всегда немного стыдно.

Кстати, умирал Георгий Иванов в агонии и кричал, что всюду птицы, что целиком соответствует картине смерти Бодлера. Только у Шарля агония была сифилитической.

Я долго размышлял, что помешало Иванову, минувшему и сталинские, и нацистские лагеря и действительно катастрофические утраты (Вторую мировую он встретил в Биаррице), стать объективно огромным и великим поэтом в понимании хрестоматийном или, если хотите, школьном (учительницы по литературе называют таковых глыбами)? У Георгия были периоды и дистиллированного акмеизма, и опиумного декадентства, и даже блоковской вполне себе попсы. При этом писал он временами совершенно гениальные вещи вроде стихотворения «ВЭРЛЕНУ» или «Оттого и томит меня шорох травы». А «Распад атома» в свободной форме вполне мог экранизировать условный Вендерс.

Но Иванов не был ни русским, ни евреем, ни офранцузившимся эмигрантом в аспекте литературных координат. Человек без национальности не может стать великим поэтом. Это не взгляд автора, а объективная закономерность. Возможно, осознав это, он писал эти послевоенные стихи чуть ли не в виде манифеста. Так что, если решите стать большим художником — выбирайте Корону, Триколор, Могендовид или нечто подобное. Иначе тоже закончите со строчками о расплате.

Если мучаетесь от субботнего похмелья, вам явно поможет Курёхин с манифестом о безумии русской культуры. Поспорить там не с чем.

Чем Чайковский отличается от Баха? Да ничем. Он безумен абсолютно.

В издательстве Corpus вышел сборник текстов моего любимого польского режиссёра, Кшиштофа Кесьлёвского, и оказалось, что он был натуральным советским ДЕДОМ из соседней хрущёвки. Там про величие дела, цветы на подоконнике, любовь, тягу к искусству и прочая срань с последних полос журналов для домохозяек. Не считая того, у человека явные напряги с нитями повествования, его дневники напоминают рассказы Хармса.

Образец дневниковой записи: Вторник. С утра плохие новости. Несколько месяцев назад убили мать моего друга.

Или вообще шедевральное: У жены были проблемы на работе. Собаку стошнило в коридоре. Над нашей квартирой собираются строить мансарду. Столько важного прошло мимо меня. Людей с подобными тревогами приглашают на передачи Бориса Корчевникова.

Но самая вершина — его политические манифесты. Сложно сказать, возможно, имеет место посредственный перевод, но его политические размышления можно перепутать с сообщениями ольгинских ботов в комментариях на Ютубе. Например, он считает, что коммунизм ушёл из Польши благодаря христианству.

То есть, вот спор Сокурова с Путиным — это буквально на уровне Жижека-Питерсена. Я бы просто мечтал увидеть выступление на Совете по правам человека Кесьлёвского. Это был бы такой современный Монти Пайтон, и я уверен, что Кадыров не ограничился бы постом в инстаграме.

Мне зачастую приходится недоумевать, когда я слышу о причинах величия Новой французский волны от сведущих специалистов. Каким-то образом им удаётся находить там гениальную актерскую игру, нетривиальные режиссёрские методы (нет, я вас огорчу, кино в виде городской хроники на непрофессиональную камеру появилось гораздо раньше Трюффо и компании) и тому подобное. Для меня величие Новой волны заключается в одном компоненте, который перекрывает все рудиментарные: режиссёры-младотурки научились снимать интересное и интеллектуальное в лучшем смысле кино буквально ни о чем.

В прямом смысле слова, большинство фильмов Новой волны — это размышления и разговоры праздношатающихся молодых парижан, обязательно имеющих мнение о мае 68-го. Риветт как-то неуместно заметил, что эпоха стала триумфальной благодаря чрезвычайно интересным персонажам. То есть лондонцы 20-х или берлинцы 50-х были недостаточно интересны? Кроме того, парадокс ее заключается в том, что главный (по моему скромному мнению) фильм Новой волны стал крышкой в ее же гробе. А именно, «Мамочка и шлюха» Жана Эсташа.

Эсташ, вопреки расхожему мнению, в отличие от завсегдатаев Синематеки, не был сыном дипломата или банкира и с трудом окончил курсы электриков. Первую картину Эсташ снял на деньги, ворованные женой-секретаршей в редакции «Кайю де синема», а второй на пленку, украденную со съёмок годаровского «Мужского и женского). Гошистов (gauche — левый) он презирал, а идеологические заботы считал мелкобуржуазной роскошью.

За три часа сорок минут хрестоматийной «Мамочки и шлюхи» — одно упоминание о мае 68-го, зато почти 220 минут успокоившегося Парижа, диалогов героя со «шлюхой» в дорогих бистро на деньги, занятые у «мамочки», владеющей небольшой лавкой, на 16-мм кинопленку. Нарратив главного героя в исполнении, конечно же, Жан-Пьера Лео — уже не былое эстетство, а банальное высокопарное нахальство. Герой-фланёр, стремящийся материализовать свои грезы посредством искусства или студенческих беспорядков, становится пассивным бездельником, упоминающим фамилию Брессона едва ли не по привычке. Разрешить любовный треугольник ему окажется не по плечу — после признания в любви «шлюхе» на набережной, ее стошнит.

И Эсташ оказался, вероятно, единственным, осмелившимся об этом прямо заявить, возведя величие жанра на пьедестал и тотчас его оттуда сбросив. Годар убежит в авангард, Трюффо попытается приспособить заокеанский метод, а остальные элементарно растворятся в осевшей пыли.

После триумфа фильма, отмеченного в Каннах, Эсташ случайно сломает ногу вследствие падения и погрузится в депрессию, из которой уже не выберется. Прежде он сыграет у Вендерса эпизодическую роль в «Американском друге». В ноябре’81 Жан уже намеренно по лекалам Маяковского выстрелит себе в сердце. На двери он оставит записку: «Стучите громче, стучите так, будто пытаетесь разбудить мертвеца».

отболевши вербальной проказою
вспыхнул речью мятущийся разум
десять лет я петляю зигзагами
от словарного до новояза

расстилает поэзия с тщанием
нетерпение в серости окон
пред войной перед нашим прощанием
ты о лишнем сболтнёшь ненароком

для музык точно данью для рубенса
крест из мрамора белый воздвигнешь
пастораль лес заборы сутулятся
тень над озером некий всевышний

пред зарёю с тремя колесницами
аккурат с гефсиманскою пылью
наши души в таинстве безлицые
всем концам сотворят панегирик

москва’21