Сегодня 90 лет могло бы исполниться Юрию Мамлееву. Я хорошо помню то состояние катарсиса, которое довелось постигнуть семнадцатилетнему мне, вот-вот прочитавшему рассказ Юрия Витальевича о мальчике, воскликнувшем убийце своих родителей (те были зарублены топором безо всяких раскольниковских коннотаций исключительно ради материальной наживы) «Христос Воскресе».

Мне часто приходится недоумевать, когда я слышу, что Мамлеев материализует чернуху на бумаге. Юфит скатывался в некротематику, Радов в социальщину, а Масодову недоставало искренности, чего не скажешь о Мамлееве. Ему невозможно не верить. Кажется, Холин некогда сказал, что Мамлеев — это «страшное и дорогое». Страшное и дорогое — формула, доступная для понимания только русскому человеку.

За последние пару лет слово «хтонь» и его производные стали по-настоящему попсовыми. Их одинаково неверно применяют по отношению к загаженной периферии за запотевшим троллейбусным стеклом, к изнасилованной бутылкой героем Полуяна дочери партийного функционера, и даже хтоническим озаглавливают субботний рейв, подразумевая мистический дресс-код. Хтонь — это триединство нечистой силы, Бога и смерти, иначе говоря, то, что занимало Мамлеева.

Я абсолютно уверен — для того, чтобы построить максимально возможное клерикальное общество, «Шатунов» следовало бы преподавать прежде Евангелия и биографии Франциска Ассизского. Безусловно, детей позабавит суп из прыщей и убиенный членом во чреве плод, но это литература, после которой нельзя не прикоснуться к тематике Бога.

Мамлеев родил русский метафизический реализм и забрал его с собой туда, куда, я полагаю, неистово стремился. Недаром одна из последних его книг называлась «После конца», что для Юрия Витальевича само по себе являлось атавизмом. Конца не бывает и быть не может по определению. Это знают люди и особенно кошки, которых Юрий Витальевич страшно обожал. Думаю, что главные вещи он всё-таки нам не рассказал, а, может быть, для подобного знания не существует доступного человеку инструментария.

По классике в довершение я спрошу: к чему это я?
Только любовь — закон жизни. Любите ближних, и вам нечего будет бояться. Шатуны

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.

Мир управляется богами,
Не вшивым пролетариатом…
Сверкнет над русскими снегами
Богами расщепленный атом.

Вo все жизненные периоды я страстно обожал это короткое стихотворение Георгия Иванова. Сперва в качестве увлечённого левыми идеями школьника с соответственно присущим отношением к интеллигентам, а затем без каких-либо политических флюгеров. Я просто осознал, что презираю почти всех, а значит, и интеллигентов среди них было немало.

Буквально на минувшей неделе мне довелось узнать, что написано оно было во второй половине 40-х годов, уже после Второй мировой, будучи всегда уверенным, что оно времён Первой, если не ранее. Вообще крайне советую читать Иванова согласно хронологии — наглядная картина превращения некогда «певца декаданса» и первого франта Петербурга с эмалевым крестиком в петлице в абсолютного безумца, годящегося по нынешним меркам в ораторы федерального ТВ. Полезно будет и практикующим психиатрам, и прочим интересующимся. А кончается сборник следующими строками: «Сиянье. Сиянье. Двенадцать часов. Расплата». Иначе говоря, русскому поэту умирать больно и всегда немного стыдно.

Кстати, умирал Георгий Иванов в агонии и кричал, что всюду птицы, что целиком соответствует картине смерти Бодлера. Только у Шарля агония была сифилитической.

Я долго размышлял, что помешало Иванову, минувшему и сталинские, и нацистские лагеря и действительно катастрофические утраты (Вторую мировую он встретил в Биаррице), стать объективно огромным и великим поэтом в понимании хрестоматийном или, если хотите, школьном (учительницы по литературе называют таковых глыбами)? У Георгия были периоды и дистиллированного акмеизма, и опиумного декадентства, и даже блоковской вполне себе попсы. При этом писал он временами совершенно гениальные вещи вроде стихотворения «ВЭРЛЕНУ» или «Оттого и томит меня шорох травы». А «Распад атома» в свободной форме вполне мог экранизировать условный Вендерс.

Но Иванов не был ни русским, ни евреем, ни офранцузившимся эмигрантом в аспекте литературных координат. Человек без национальности не может стать великим поэтом. Это не взгляд автора, а объективная закономерность. Возможно, осознав это, он писал эти послевоенные стихи чуть ли не в виде манифеста. Так что, если решите стать большим художником — выбирайте Корону, Триколор, Могендовид или нечто подобное. Иначе тоже закончите со строчками о расплате.

Если мучаетесь от субботнего похмелья, вам явно поможет Курёхин с манифестом о безумии русской культуры. Поспорить там не с чем.

Чем Чайковский отличается от Баха? Да ничем. Он безумен абсолютно.

В издательстве Corpus вышел сборник текстов моего любимого польского режиссёра, Кшиштофа Кесьлёвского, и оказалось, что он был натуральным советским ДЕДОМ из соседней хрущёвки. Там про величие дела, цветы на подоконнике, любовь, тягу к искусству и прочая срань с последних полос журналов для домохозяек. Не считая того, у человека явные напряги с нитями повествования, его дневники напоминают рассказы Хармса.

Образец дневниковой записи: Вторник. С утра плохие новости. Несколько месяцев назад убили мать моего друга.

Или вообще шедевральное: У жены были проблемы на работе. Собаку стошнило в коридоре. Над нашей квартирой собираются строить мансарду. Столько важного прошло мимо меня. Людей с подобными тревогами приглашают на передачи Бориса Корчевникова.

Но самая вершина — его политические манифесты. Сложно сказать, возможно, имеет место посредственный перевод, но его политические размышления можно перепутать с сообщениями ольгинских ботов в комментариях на Ютубе. Например, он считает, что коммунизм ушёл из Польши благодаря христианству.

То есть, вот спор Сокурова с Путиным — это буквально на уровне Жижека-Питерсена. Я бы просто мечтал увидеть выступление на Совете по правам человека Кесьлёвского. Это был бы такой современный Монти Пайтон, и я уверен, что Кадыров не ограничился бы постом в инстаграме.

Мне зачастую приходится недоумевать, когда я слышу о причинах величия Новой французский волны от сведущих специалистов. Каким-то образом им удаётся находить там гениальную актерскую игру, нетривиальные режиссёрские методы (нет, я вас огорчу, кино в виде городской хроники на непрофессиональную камеру появилось гораздо раньше Трюффо и компании) и тому подобное. Для меня величие Новой волны заключается в одном компоненте, который перекрывает все рудиментарные: режиссёры-младотурки научились снимать интересное и интеллектуальное в лучшем смысле кино буквально ни о чем.

В прямом смысле слова, большинство фильмов Новой волны — это размышления и разговоры праздношатающихся молодых парижан, обязательно имеющих мнение о мае 68-го. Риветт как-то неуместно заметил, что эпоха стала триумфальной благодаря чрезвычайно интересным персонажам. То есть лондонцы 20-х или берлинцы 50-х были недостаточно интересны? Кроме того, парадокс ее заключается в том, что главный (по моему скромному мнению) фильм Новой волны стал крышкой в ее же гробе. А именно, «Мамочка и шлюха» Жана Эсташа.

Эсташ, вопреки расхожему мнению, в отличие от завсегдатаев Синематеки, не был сыном дипломата или банкира и с трудом окончил курсы электриков. Первую картину Эсташ снял на деньги, ворованные женой-секретаршей в редакции «Кайю де синема», а второй на пленку, украденную со съёмок годаровского «Мужского и женского). Гошистов (gauche — левый) он презирал, а идеологические заботы считал мелкобуржуазной роскошью.

За три часа сорок минут хрестоматийной «Мамочки и шлюхи» — одно упоминание о мае 68-го, зато почти 220 минут успокоившегося Парижа, диалогов героя со «шлюхой» в дорогих бистро на деньги, занятые у «мамочки», владеющей небольшой лавкой, на 16-мм кинопленку. Нарратив главного героя в исполнении, конечно же, Жан-Пьера Лео — уже не былое эстетство, а банальное высокопарное нахальство. Герой-фланёр, стремящийся материализовать свои грезы посредством искусства или студенческих беспорядков, становится пассивным бездельником, упоминающим фамилию Брессона едва ли не по привычке. Разрешить любовный треугольник ему окажется не по плечу — после признания в любви «шлюхе» на набережной, ее стошнит.

И Эсташ оказался, вероятно, единственным, осмелившимся об этом прямо заявить, возведя величие жанра на пьедестал и тотчас его оттуда сбросив. Годар убежит в авангард, Трюффо попытается приспособить заокеанский метод, а остальные элементарно растворятся в осевшей пыли.

После триумфа фильма, отмеченного в Каннах, Эсташ случайно сломает ногу вследствие падения и погрузится в депрессию, из которой уже не выберется. Прежде он сыграет у Вендерса эпизодическую роль в «Американском друге». В ноябре’81 Жан уже намеренно по лекалам Маяковского выстрелит себе в сердце. На двери он оставит записку: «Стучите громче, стучите так, будто пытаетесь разбудить мертвеца».

отболевши вербальной проказою
вспыхнул речью мятущийся разум
десять лет я петляю зигзагами
от словарного до новояза

расстилает поэзия с тщанием
нетерпение в серости окон
пред войной перед нашим прощанием
ты о лишнем сболтнёшь ненароком

для музык точно данью для рубенса
крест из мрамора белый воздвигнешь
пастораль лес заборы сутулятся
тень над озером некий всевышний

пред зарёю с тремя колесницами
аккурат с гефсиманскою пылью
наши души в таинстве безлицые
всем концам сотворят панегирик

москва’21

Нам всем надо как-то спасаться от похмелья. Интервью с Мамлеевым — лучший метод

— А вообще церковь нужна человеку?

— Ю.М.: Мы должны знать, что живем в эпоху падения, именно здесь религия крайне нужна. Рука, спущенная с неба, чтобы помочь человеку. После создания нового неба и новой земли религии, как известно, не будет, потому что Бог будет присутствовать непосредственно в сознании людей. Человек создан по образу и подобию Божьему, значит, внутри него есть Бог. Но он находится в потенциальном состоянии. Крещение — это мистический акт, который дает дорогу света при жизни. Третий момент, что касается моих воззрений: я православный, но кроме того, я философ. Дело в том, что в религии открывается далеко не все, то есть только то, что необходимо человеку для спасения. А познание невидимой Вселенной, познание Абсолюта — это уже другое. Бог дал свободу, и человеческий разум может участвовать в процессе познания. Каждый философ — разный. Скажем, если брать западную философию, Гегель, Кант, Лейбниц… Но все они христиане. А есть еще Гете и Данте…