Если мучаетесь от субботнего похмелья, вам явно поможет Курёхин с манифестом о безумии русской культуры. Поспорить там не с чем.

Чем Чайковский отличается от Баха? Да ничем. Он безумен абсолютно.

В издательстве Corpus вышел сборник текстов моего любимого польского режиссёра, Кшиштофа Кесьлёвского, и оказалось, что он был натуральным советским ДЕДОМ из соседней хрущёвки. Там про величие дела, цветы на подоконнике, любовь, тягу к искусству и прочая срань с последних полос журналов для домохозяек. Не считая того, у человека явные напряги с нитями повествования, его дневники напоминают рассказы Хармса.

Образец дневниковой записи: Вторник. С утра плохие новости. Несколько месяцев назад убили мать моего друга.

Или вообще шедевральное: У жены были проблемы на работе. Собаку стошнило в коридоре. Над нашей квартирой собираются строить мансарду. Столько важного прошло мимо меня. Людей с подобными тревогами приглашают на передачи Бориса Корчевникова.

Но самая вершина — его политические манифесты. Сложно сказать, возможно, имеет место посредственный перевод, но его политические размышления можно перепутать с сообщениями ольгинских ботов в комментариях на Ютубе. Например, он считает, что коммунизм ушёл из Польши благодаря христианству.

То есть, вот спор Сокурова с Путиным — это буквально на уровне Жижека-Питерсена. Я бы просто мечтал увидеть выступление на Совете по правам человека Кесьлёвского. Это был бы такой современный Монти Пайтон, и я уверен, что Кадыров не ограничился бы постом в инстаграме.

Мне зачастую приходится недоумевать, когда я слышу о причинах величия Новой французский волны от сведущих специалистов. Каким-то образом им удаётся находить там гениальную актерскую игру, нетривиальные режиссёрские методы (нет, я вас огорчу, кино в виде городской хроники на непрофессиональную камеру появилось гораздо раньше Трюффо и компании) и тому подобное. Для меня величие Новой волны заключается в одном компоненте, который перекрывает все рудиментарные: режиссёры-младотурки научились снимать интересное и интеллектуальное в лучшем смысле кино буквально ни о чем.

В прямом смысле слова, большинство фильмов Новой волны — это размышления и разговоры праздношатающихся молодых парижан, обязательно имеющих мнение о мае 68-го. Риветт как-то неуместно заметил, что эпоха стала триумфальной благодаря чрезвычайно интересным персонажам. То есть лондонцы 20-х или берлинцы 50-х были недостаточно интересны? Кроме того, парадокс ее заключается в том, что главный (по моему скромному мнению) фильм Новой волны стал крышкой в ее же гробе. А именно, «Мамочка и шлюха» Жана Эсташа.

Эсташ, вопреки расхожему мнению, в отличие от завсегдатаев Синематеки, не был сыном дипломата или банкира и с трудом окончил курсы электриков. Первую картину Эсташ снял на деньги, ворованные женой-секретаршей в редакции «Кайю де синема», а второй на пленку, украденную со съёмок годаровского «Мужского и женского). Гошистов (gauche — левый) он презирал, а идеологические заботы считал мелкобуржуазной роскошью.

За три часа сорок минут хрестоматийной «Мамочки и шлюхи» — одно упоминание о мае 68-го, зато почти 220 минут успокоившегося Парижа, диалогов героя со «шлюхой» в дорогих бистро на деньги, занятые у «мамочки», владеющей небольшой лавкой, на 16-мм кинопленку. Нарратив главного героя в исполнении, конечно же, Жан-Пьера Лео — уже не былое эстетство, а банальное высокопарное нахальство. Герой-фланёр, стремящийся материализовать свои грезы посредством искусства или студенческих беспорядков, становится пассивным бездельником, упоминающим фамилию Брессона едва ли не по привычке. Разрешить любовный треугольник ему окажется не по плечу — после признания в любви «шлюхе» на набережной, ее стошнит.

И Эсташ оказался, вероятно, единственным, осмелившимся об этом прямо заявить, возведя величие жанра на пьедестал и тотчас его оттуда сбросив. Годар убежит в авангард, Трюффо попытается приспособить заокеанский метод, а остальные элементарно растворятся в осевшей пыли.

После триумфа фильма, отмеченного в Каннах, Эсташ случайно сломает ногу вследствие падения и погрузится в депрессию, из которой уже не выберется. Прежде он сыграет у Вендерса эпизодическую роль в «Американском друге». В ноябре’81 Жан уже намеренно по лекалам Маяковского выстрелит себе в сердце. На двери он оставит записку: «Стучите громче, стучите так, будто пытаетесь разбудить мертвеца».

отболевши вербальной проказою
вспыхнул речью мятущийся разум
десять лет я петляю зигзагами
от словарного до новояза

расстилает поэзия с тщанием
нетерпение в серости окон
пред войной перед нашим прощанием
ты о лишнем сболтнёшь ненароком

для музык точно данью для рубенса
крест из мрамора белый воздвигнешь
пастораль лес заборы сутулятся
тень над озером некий всевышний

пред зарёю с тремя колесницами
аккурат с гефсиманскою пылью
наши души в таинстве безлицые
всем концам сотворят панегирик

москва’21

Нам всем надо как-то спасаться от похмелья. Интервью с Мамлеевым — лучший метод

— А вообще церковь нужна человеку?

— Ю.М.: Мы должны знать, что живем в эпоху падения, именно здесь религия крайне нужна. Рука, спущенная с неба, чтобы помочь человеку. После создания нового неба и новой земли религии, как известно, не будет, потому что Бог будет присутствовать непосредственно в сознании людей. Человек создан по образу и подобию Божьему, значит, внутри него есть Бог. Но он находится в потенциальном состоянии. Крещение — это мистический акт, который дает дорогу света при жизни. Третий момент, что касается моих воззрений: я православный, но кроме того, я философ. Дело в том, что в религии открывается далеко не все, то есть только то, что необходимо человеку для спасения. А познание невидимой Вселенной, познание Абсолюта — это уже другое. Бог дал свободу, и человеческий разум может участвовать в процессе познания. Каждый философ — разный. Скажем, если брать западную философию, Гегель, Кант, Лейбниц… Но все они христиане. А есть еще Гете и Данте…

«Брат, я же вижу, ты трахался»

Каким-то образом всегда выходит так, что лучший фильм года мне удаётся посмотреть в его завершении. «Рука Бога» Соррентино — лучшее, что случалось с итальянским кино со времён Бертолуччи, делая скидку на то, что Бернардо не был дистиллированно итальянским автором, а скорее общеевропейским. Соррентино, хотя и имел присущий художественный стиль, всегда смотрел в зеркало, а видел в нем Феллини. На этот раз ему удалось увидеть в нем всё-таки самого себя, и вовсе не вопреки.

Идиотам, пишущим в рецензиях, что Италия в «Руке Бога» чрезмерно рафинирована, я хочу задать вопрос: а «Москва-Петушки» не чрезмерно рафинированная Россия? А Кустурица — не чрезмерно рафинированные Балканы? А Гессе? А Борхес? А Метерлинк? Эта вереница бесконечна. Другое дело, что Соррентино не позволяет себе уходить в клишированную пошлость наподобие челентановских куплетов, которые всем поперёк горла. Даже Везувий в фильме-посвящении Неаполю не играет опостылую роль святыни.

Религиозная надстройка фильма очевидна и следует из названия и биографии режиссёра. Базис тем не менее модернистски драматичен — всё-таки Паоло воспеватель, но не клирик. Марадона, величайший из футболистов, спас Неаполь, снизойдя на поле стадиона Фуригротта и в Испанский квартал в подобие Иисусу из Назарета, и спас жизнь лично Соррентино в подобие личному ангелу — родители режиссёра погибнут в результате утечки газа, пока молодой Паоло предпочтёт посмотреть игру Марадоны в матче с «Эмполи». Рука Бога в качестве символа стала вполне себе утилитарным крестражем.

Кроме того, особенно притягивает абсолютное отсутствие пафосных рассуждений о роли выбора в жизни подростка, приставших примерно всем современным драматургам. Выбор придёт позже. Смысл молодости — в освобождении. Сперва сексуальном, с престарелой вдовствующей аристократкой эпохи Висконти, а затем — посредством оставления родных пенатов и отправления в итальянскую столицу. Гений — всегда немного пилигрим.

А линия про платоническую, а затем и психотическую, симпатию главного героя, Фабио, и обезумевшей пышногрудой тети Патриции, которую он, само собой, представляет, вторгаясь в «superpussy» престарелой баронессы — образец и смыслового, и визуального конструирования пространства киноязыка, на которое способны нынче пара режиссёров.

И так, о чем это я? Марадона-Бог спас Неаполь, Марадона-ангел спас Соррентино, Соррентино спас кино. Спасёт ли кто-то нас? Очень сомневаюсь. Спасём ли кого-то мы? Даже не надейтесь.