Денис Андрющенко:
Что означает застревание взрослого человека на отношениях с матерью?
Можно много рассуждать о том, какой несовершенной была или продолжает быть мать. И это часто бывает правдой. Можно пролить много слез. Можно в своем застревании обвинить мать.
Но суть застревания на матери остаётся одна. Это желание, чтобы где-то был человек, который ценой своего времени, сил, внимания (своей жизни) готов обеспечивать комфорт и благополучие застрявшего субъекта.
Осознание этого желания очень освобождает.
Что означает застревание взрослого человека на отношениях с матерью?
Можно много рассуждать о том, какой несовершенной была или продолжает быть мать. И это часто бывает правдой. Можно пролить много слез. Можно в своем застревании обвинить мать.
Но суть застревания на матери остаётся одна. Это желание, чтобы где-то был человек, который ценой своего времени, сил, внимания (своей жизни) готов обеспечивать комфорт и благополучие застрявшего субъекта.
Осознание этого желания очень освобождает.
Вероника Хлебова:
Когда я работаю с созависимостью, я наблюдаю, как люди боятся оторваться друг от друга как от источника питания. В смысле – любви, поддержки, ощущения себя ценными.
Они готовы терпеть любые унижения и газлайтинг, и сами идут на такие же нарушения, раня своего партнера. Все ради того, чтобы не встречаться с отдельностью, которая ужасает, пугает отлучением от источника тепла.
Как человек, прошедший сепарацию, я замечаю, как много преимуществ я чувствую в отделенности от других людей.
Самое потрясающее преимущество – это способность управлять своей жизнью. Тебя уже не втягивает в источник тепла некая центробежная сила, которой ты не можешь управлять. Но у тебя хватает сил и ресурса присматриваться и приближаться к Другому постепенно, сохраняя интерес к контакту.
Ты можешь отказаться от контакта в любой момент не из страха одиночества или страха нанесения ущерба твоей уязвимости, а потому, что человек тебе не подходит. Потому что не слишком много общего и связующего.
Кроме того, если в контакте возникает нечто травмирующее – например, необоснованные претензии на меня как на материнскую фигуру, необоснованные ожидания удовлетворения детских нужд, которые не осознанны, последующая злость и нападки, — это может причинить мне ущерб, но без осложнений.
Очевидно, что невозможно не чувствовать нанесение ущерба, как невозможно не чувствовать удар палкой. Но удар палкой тоже переживается по-разному. Как физический ущерб, или как унижение или предательство, как обида на того, кто нанес ущерб, или как своя плохость от «несоответствия» его ожиданиям.
Преимущество отсепарированности в том, что я немедленно отдаю ответственность тому, кто наносит ущерб, за его действия и мотивы, не переживая стыда или страха быть плохой в его глазах.
И очень скоро чувствую радость и облегчение, что человек, не способный брать ответственность за свои процессы, больше не находится в отношениях со мной.
Когда я работаю с созависимостью, я наблюдаю, как люди боятся оторваться друг от друга как от источника питания. В смысле – любви, поддержки, ощущения себя ценными.
Они готовы терпеть любые унижения и газлайтинг, и сами идут на такие же нарушения, раня своего партнера. Все ради того, чтобы не встречаться с отдельностью, которая ужасает, пугает отлучением от источника тепла.
Как человек, прошедший сепарацию, я замечаю, как много преимуществ я чувствую в отделенности от других людей.
Самое потрясающее преимущество – это способность управлять своей жизнью. Тебя уже не втягивает в источник тепла некая центробежная сила, которой ты не можешь управлять. Но у тебя хватает сил и ресурса присматриваться и приближаться к Другому постепенно, сохраняя интерес к контакту.
Ты можешь отказаться от контакта в любой момент не из страха одиночества или страха нанесения ущерба твоей уязвимости, а потому, что человек тебе не подходит. Потому что не слишком много общего и связующего.
Кроме того, если в контакте возникает нечто травмирующее – например, необоснованные претензии на меня как на материнскую фигуру, необоснованные ожидания удовлетворения детских нужд, которые не осознанны, последующая злость и нападки, — это может причинить мне ущерб, но без осложнений.
Очевидно, что невозможно не чувствовать нанесение ущерба, как невозможно не чувствовать удар палкой. Но удар палкой тоже переживается по-разному. Как физический ущерб, или как унижение или предательство, как обида на того, кто нанес ущерб, или как своя плохость от «несоответствия» его ожиданиям.
Преимущество отсепарированности в том, что я немедленно отдаю ответственность тому, кто наносит ущерб, за его действия и мотивы, не переживая стыда или страха быть плохой в его глазах.
И очень скоро чувствую радость и облегчение, что человек, не способный брать ответственность за свои процессы, больше не находится в отношениях со мной.
👍2❤1
Если в отношениях вы удерживали много чувств (или не замечали чего-то важного, что вызывало это самое обилие чувств), то через время после расставания может возникнуть много отвращения. Неожиданного.
К тому, что было в виде реальных фактов (событий, поступков или качеств), но что удавалось как будто бы не замечать. Или отвращение как следствие отравления своими же чувствами, которые по тем или иным причинам не получалось размещать в отношениях.
И здесь вопрос, как с этим отвращением обойтись.
Можно из него обесценить всё, что было: мол, ничего ценного и важного и не было. И таким образом и себя обесценить, ведь я точно проживал часть жизни в этих отношениях, уделял им время, видел их важными. Выдрать страницы можно попробовать, но эти пустоты могут ещё долго обращать на себя внимание и саднить в плохую погоду.
Можно позволить этому стать хорошим местом для ревизии, для картографии местности. Вот это было хорошо и ценно. Это с трудом удавалось выносить. Это совсем мне не подходило. А это нравилось и было приятным. Всё это было, но не всё мне хочется брать с собой дальше. Что-то оставляю, что-то беру с собой и оплакиваю то ценное, что мною утрачено. Наделяю происходившее смыслом.
И тогда оно естественно и тихо вплетается в ткань жизни.
И можно идти дальше.
К тому, что было в виде реальных фактов (событий, поступков или качеств), но что удавалось как будто бы не замечать. Или отвращение как следствие отравления своими же чувствами, которые по тем или иным причинам не получалось размещать в отношениях.
И здесь вопрос, как с этим отвращением обойтись.
Можно из него обесценить всё, что было: мол, ничего ценного и важного и не было. И таким образом и себя обесценить, ведь я точно проживал часть жизни в этих отношениях, уделял им время, видел их важными. Выдрать страницы можно попробовать, но эти пустоты могут ещё долго обращать на себя внимание и саднить в плохую погоду.
Можно позволить этому стать хорошим местом для ревизии, для картографии местности. Вот это было хорошо и ценно. Это с трудом удавалось выносить. Это совсем мне не подходило. А это нравилось и было приятным. Всё это было, но не всё мне хочется брать с собой дальше. Что-то оставляю, что-то беру с собой и оплакиваю то ценное, что мною утрачено. Наделяю происходившее смыслом.
И тогда оно естественно и тихо вплетается в ткань жизни.
И можно идти дальше.
Анна Паулсен о созависимой динамике, жестокости к себе и спрятанном стыде:
Равнодушие, эмоциональная глухота к другому человеку — следствие созависимости. Зависимый человек не осознает своих потребностей и чувств, а поэтому проецирует их на другого человека (куда-то же их надо размещать), оставаясь глухим к его собственным потребностям и чувствам. Впрочем, так же, как и к себе самому.
Созависимый человек жесток к себе, он так научился с собой обращаться у своего окружения, ему не важны его собственные чувства, то есть он эмоционально глух к самому себе.
Уважение к себе — это признание важности того, что со мной происходит, к тем сигналам, которые подает организм, например, к голоду, страху, усталости, отчаянию, гневу, боли. Вот эта толерантность и есть равнодушие. К сочувствию и состраданию такой человек если и способен, то очень фрагментарно.
Созависмому человеку стыдно чувствовать, стыдно хотеть, стыдно переживать, горевать, любить, и чаще всего он даже не осознает этого стыда. Такая жизнь — ад. Между его Суперэго и Им Самим Настоящим — бетонная стена равнодушия, призванная защищать его от переживания стыда, который в общем-то маркирует наличие чувств и потребностей.
Но эта стена — лишь иллюзия защищенности. Она разлетается в момент и превращается в кровоточащую рану при любом проявлении равнодушия к нему со стороны, и чтобы себя защитить от боли, созависимый нападает, или на себя, или на проявившего к нему равнодушие. Чем более человек равнодушен к самому себе, тем более он раним, а значит тем страшнее ему жить, и тем в больших защитах он нуждается. Такой вот парадокс.
Это замкнутый круг, выход из которого — рисковать переживать свои чувства. Уважение к себе, оживание начинается с осознавания равнодушия к своему внутреннему миру, к своему телу, к своим переживаниям.
Уважение к себе не имеет ничего общего с нарциссической идеализацией своего внутреннего мира, когда свои чувства и потребности становятся идолом для поклонения, это скорей история про «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет». Сами по себе переживания не имеют смысла, если они не сообщают человеку о его собственных нуждах и не побуждают его к ним прислушаться и о них позаботиться.
Выражать другому свои чувства имеет смысл, если вы ему сопереживаете или выказываете уважение, или если вы хотите объяснить причины своего поведения, все остальные случаи выражения чувств — это манипуляция, призванная вызвать у другого человека чувство вины, навесив на него ответственность за то, что с вами происходит и по сути является тем самым проявлением равнодушия к другому человеку.
Бесполезно сообщать насильнику, что вам больно или страшно, полезно заботиться о своем благополучии, потому что насильнику плевать на него. А вызванное таким сообщением чувство вины спровоцирует со стороны насильника новое нападение, потому что нападение для него — это способ защиты своего самолюбия.
Любой созависимый является и жертвой, и палачом по отношению к самому себе, а спасателя ищет в другом. Другой ему для этого и нужен, чтобы спасать от самого себя, от своего внутреннего палача и для защиты своей внутренней жертвы.
Равнодушие, эмоциональная глухота к другому человеку — следствие созависимости. Зависимый человек не осознает своих потребностей и чувств, а поэтому проецирует их на другого человека (куда-то же их надо размещать), оставаясь глухим к его собственным потребностям и чувствам. Впрочем, так же, как и к себе самому.
Созависимый человек жесток к себе, он так научился с собой обращаться у своего окружения, ему не важны его собственные чувства, то есть он эмоционально глух к самому себе.
Уважение к себе — это признание важности того, что со мной происходит, к тем сигналам, которые подает организм, например, к голоду, страху, усталости, отчаянию, гневу, боли. Вот эта толерантность и есть равнодушие. К сочувствию и состраданию такой человек если и способен, то очень фрагментарно.
Созависмому человеку стыдно чувствовать, стыдно хотеть, стыдно переживать, горевать, любить, и чаще всего он даже не осознает этого стыда. Такая жизнь — ад. Между его Суперэго и Им Самим Настоящим — бетонная стена равнодушия, призванная защищать его от переживания стыда, который в общем-то маркирует наличие чувств и потребностей.
Но эта стена — лишь иллюзия защищенности. Она разлетается в момент и превращается в кровоточащую рану при любом проявлении равнодушия к нему со стороны, и чтобы себя защитить от боли, созависимый нападает, или на себя, или на проявившего к нему равнодушие. Чем более человек равнодушен к самому себе, тем более он раним, а значит тем страшнее ему жить, и тем в больших защитах он нуждается. Такой вот парадокс.
Это замкнутый круг, выход из которого — рисковать переживать свои чувства. Уважение к себе, оживание начинается с осознавания равнодушия к своему внутреннему миру, к своему телу, к своим переживаниям.
Уважение к себе не имеет ничего общего с нарциссической идеализацией своего внутреннего мира, когда свои чувства и потребности становятся идолом для поклонения, это скорей история про «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет». Сами по себе переживания не имеют смысла, если они не сообщают человеку о его собственных нуждах и не побуждают его к ним прислушаться и о них позаботиться.
Выражать другому свои чувства имеет смысл, если вы ему сопереживаете или выказываете уважение, или если вы хотите объяснить причины своего поведения, все остальные случаи выражения чувств — это манипуляция, призванная вызвать у другого человека чувство вины, навесив на него ответственность за то, что с вами происходит и по сути является тем самым проявлением равнодушия к другому человеку.
Бесполезно сообщать насильнику, что вам больно или страшно, полезно заботиться о своем благополучии, потому что насильнику плевать на него. А вызванное таким сообщением чувство вины спровоцирует со стороны насильника новое нападение, потому что нападение для него — это способ защиты своего самолюбия.
Любой созависимый является и жертвой, и палачом по отношению к самому себе, а спасателя ищет в другом. Другой ему для этого и нужен, чтобы спасать от самого себя, от своего внутреннего палача и для защиты своей внутренней жертвы.
Анна Забелоцкая о расставании с ФБ:
Думаю о том, что расставание само по себе — не самая страшная вещь на свете. Это нормальная и очень часто неизбежная часть отношений. Но, мне кажется, очень важно знать, что если человек расстался со мной, то у него в сердце осталось место, которое я занимала и буду занимать… и после расставания тоже. Его не может занять кто-то ещё.
Когда в жизни каждого из партнёров появляется другой человек, то, какое бы важное место он ни занимал, это будет всё равно другое место. Отношения другие. Всё другое.
Ах, если бы, расставаясь, люди давали друг другу понять, что это место в сердце остаётся в сердце каждого из них навсегда! Но часто происходит иначе. Люди пытаются уничтожить это самое место в себе самом — и в бывшем партнере, по возможности, тоже. Всем своим поведением показывая что-то вроде «тебя для меня нет, и можно считать, что и не было!».
Для чувствительного (= живого) человека это не может не быть ретравматизацей. В каких бы условиях человек ни рос, какими бы прекрасными у него ни были мама с папой, просто потому что каждый из нас как минимум единожды потерял свое место. Место в утробе матери – которого уж точно нет и не будет… И туда нам точно не вернуться.
Думаю о том, что расставание само по себе — не самая страшная вещь на свете. Это нормальная и очень часто неизбежная часть отношений. Но, мне кажется, очень важно знать, что если человек расстался со мной, то у него в сердце осталось место, которое я занимала и буду занимать… и после расставания тоже. Его не может занять кто-то ещё.
Когда в жизни каждого из партнёров появляется другой человек, то, какое бы важное место он ни занимал, это будет всё равно другое место. Отношения другие. Всё другое.
Ах, если бы, расставаясь, люди давали друг другу понять, что это место в сердце остаётся в сердце каждого из них навсегда! Но часто происходит иначе. Люди пытаются уничтожить это самое место в себе самом — и в бывшем партнере, по возможности, тоже. Всем своим поведением показывая что-то вроде «тебя для меня нет, и можно считать, что и не было!».
Для чувствительного (= живого) человека это не может не быть ретравматизацей. В каких бы условиях человек ни рос, какими бы прекрасными у него ни были мама с папой, просто потому что каждый из нас как минимум единожды потерял свое место. Место в утробе матери – которого уж точно нет и не будет… И туда нам точно не вернуться.
«Ночью всё, что мы чувствуем, это желание сладко обнять кого-то, но мы не имеем возможности встретиться со своей избегающей близости стороной, которая может сделать нас холодными и чуждыми, даже если мы чувствуем, что глубоко преданы кому-то. Одна из самых больших привилегий быть одному — лестная иллюзия считать себя спокойным и уживчивым».
«Нам надо знать внутреннее функционирование психики человека, с которым мы хотим пожениться. Нам надо знать их отношение и позицию по поводу власти, унижения, самоанализа, сексуальной близости, проекций, денег, детей, старения, верности и сотен вещей кроме этого. Это знание не может быть получено в обычном разговоре».
«Любовь, которую мы узнали как дети, может быть сплетена с другой, менее приятной динамикой: быть контролируемым, чувствовать унижение, быть брошеным, не общаться — короче, страдать.
Будучи взрослыми, мы отказываем некоторым здоровым кандидатам, на которых наталкиваемся, не потому, что они неправильные, а потому что они слишком уравновешены (слишком зрелые, слишком понимающие, слишком надёжные), и эта правильность выглядит незнакомой и чуждой, даже тягостной. Вместо этого мы устремляемся к тем кандидатам, к которым тянется наше бессознательное, не потому, что они сделают нам приятно, а потому что они будут фрустрировать нас знакомым способом».
«Если оставаться одному невыносимо, то никто не может быть в правильном состоянии сознания для рационального выбора партнёра. Мы должны быть абсолютно спокойны с перспективой многолетнего одиночества, если хотим иметь шанс сформировать хорошие отношения».
https://gestaltclub.com/articles/obsaa-psihologia/3439-pocemu-my-vstupaem-v-brak-s-nepravilnymi-ludmi
«Нам надо знать внутреннее функционирование психики человека, с которым мы хотим пожениться. Нам надо знать их отношение и позицию по поводу власти, унижения, самоанализа, сексуальной близости, проекций, денег, детей, старения, верности и сотен вещей кроме этого. Это знание не может быть получено в обычном разговоре».
«Любовь, которую мы узнали как дети, может быть сплетена с другой, менее приятной динамикой: быть контролируемым, чувствовать унижение, быть брошеным, не общаться — короче, страдать.
Будучи взрослыми, мы отказываем некоторым здоровым кандидатам, на которых наталкиваемся, не потому, что они неправильные, а потому что они слишком уравновешены (слишком зрелые, слишком понимающие, слишком надёжные), и эта правильность выглядит незнакомой и чуждой, даже тягостной. Вместо этого мы устремляемся к тем кандидатам, к которым тянется наше бессознательное, не потому, что они сделают нам приятно, а потому что они будут фрустрировать нас знакомым способом».
«Если оставаться одному невыносимо, то никто не может быть в правильном состоянии сознания для рационального выбора партнёра. Мы должны быть абсолютно спокойны с перспективой многолетнего одиночества, если хотим иметь шанс сформировать хорошие отношения».
https://gestaltclub.com/articles/obsaa-psihologia/3439-pocemu-my-vstupaem-v-brak-s-nepravilnymi-ludmi
❤2
Денис Андрющенко:
В психологии давно известен один очень важный факт. Злость, гнев — это реакция на препятствие на пути удовлетворения желаний (фрустрацию). Из этого факта существует ряд интересных следствий.
Одно из них таково. Если вы хотите, чтобы ваша партнерша/партнер относился к вам с большой приязнью, если вы хотите, чтобы его приязнь и привязанность к вам была особенной, хотите быть нужной/нужным, то будьте готовы к большому гневу и даже ярости в ваш адрес.
Чем больше вы нужны, чем больше вы особенны для другого, тем больше злости возникает, когда с вами невозможно сделать то, что хочется.
В психологии давно известен один очень важный факт. Злость, гнев — это реакция на препятствие на пути удовлетворения желаний (фрустрацию). Из этого факта существует ряд интересных следствий.
Одно из них таково. Если вы хотите, чтобы ваша партнерша/партнер относился к вам с большой приязнью, если вы хотите, чтобы его приязнь и привязанность к вам была особенной, хотите быть нужной/нужным, то будьте готовы к большому гневу и даже ярости в ваш адрес.
Чем больше вы нужны, чем больше вы особенны для другого, тем больше злости возникает, когда с вами невозможно сделать то, что хочется.
👍1
Вероника Хлебова — «Обесценивание необходимо, для того, чтобы пережить разочарование»
Разочарование может быть чрезвычайно болезненным.
Если психика незрелая, то человек не может его пережить, и быстро сваливается в обесценивание. Так бывает, если на какую-то значимую фигуру возлагались надежды как на идеального родителя.
Идеального родителя хотят дети до 6-7 лет. И люди, психологически не выросшие, не прошедшие фазу родительской де-идеализации, требуют и настаивают на идеальном «родителе».
— А почему она не делает то, что я хочу?
— А почему она не соответствует моим представлениям о том, каким я хочу видеть идеального психолога (родителя)?
— А почему она делает то, что мне не нравится?
Требование идеальности. Невозможность перенести то, что фигура, на которую они возлагают свои ожидания — живой человек. И он не идеален.
Но травматикам это необходимо, потому что иначе они не могут пережить своё разочарование в том, что идеального родителя никогда не было и не будет.
Очевидно, что есть люди, которые живут этим, — снова и снова низвергают любую авторитетную фигуру, получая болезненную компенсацию в том, что не могут пережить отсутствие идеального родителя.
Выйти из этих процессов можно только в терапии. Конечно, придется отгоревать свои детские травмы, и это неприятно.
Но зато можно выйти из замкнутого круга идеализации и обесценивания, научиться ценить. А ценить есть что в этой жизни. Становятся доступными такие ее стороны, которые невозможно заметить при тотальном обесценивании.
Можно научиться ценить неидеальных людей и не разваливаться при этом.
Более того, жизнь наконец-то обретает иной смысл.
Он связан не с тем, чтобы бегать от одного низвержения до другого. Не с тем, чтобы разоблачать и разрушать. Но с тем, чтобы получать удовольствие от того, что можно ценить.
Разочарование может быть чрезвычайно болезненным.
Если психика незрелая, то человек не может его пережить, и быстро сваливается в обесценивание. Так бывает, если на какую-то значимую фигуру возлагались надежды как на идеального родителя.
Идеального родителя хотят дети до 6-7 лет. И люди, психологически не выросшие, не прошедшие фазу родительской де-идеализации, требуют и настаивают на идеальном «родителе».
— А почему она не делает то, что я хочу?
— А почему она не соответствует моим представлениям о том, каким я хочу видеть идеального психолога (родителя)?
— А почему она делает то, что мне не нравится?
Требование идеальности. Невозможность перенести то, что фигура, на которую они возлагают свои ожидания — живой человек. И он не идеален.
Но травматикам это необходимо, потому что иначе они не могут пережить своё разочарование в том, что идеального родителя никогда не было и не будет.
Очевидно, что есть люди, которые живут этим, — снова и снова низвергают любую авторитетную фигуру, получая болезненную компенсацию в том, что не могут пережить отсутствие идеального родителя.
Выйти из этих процессов можно только в терапии. Конечно, придется отгоревать свои детские травмы, и это неприятно.
Но зато можно выйти из замкнутого круга идеализации и обесценивания, научиться ценить. А ценить есть что в этой жизни. Становятся доступными такие ее стороны, которые невозможно заметить при тотальном обесценивании.
Можно научиться ценить неидеальных людей и не разваливаться при этом.
Более того, жизнь наконец-то обретает иной смысл.
Он связан не с тем, чтобы бегать от одного низвержения до другого. Не с тем, чтобы разоблачать и разрушать. Но с тем, чтобы получать удовольствие от того, что можно ценить.
Вина и стыд — те «прекрасные» чувства, которые затрудняют и осложняют переживание любой потери.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
Татьяна Сидорова:
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Елена Швец — «Страх зависимости»:
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
❤2
«Ты мне нужен» vs «Ты мне важен» (из ценного с группы специализации по кризисам и травмам на этих выходных)
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
О горевании (со свежей группы по психосоматике с Денисом Андрющенко):
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Илья Латыпов про отвержение:
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
Терапийное:
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
Леонид Третьяк о пассивной агрессии и «мазохистической провокации»:
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.