А вы бы потребовали с бывшего/бывшей деньги за моральный ущерб?

https://knife.media/break-up-fee/

Илья Латыпов про отвержение:

«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.

Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».

Терапийное:

— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.

— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?

Леонид Третьяк о пассивной агрессии и «мазохистической провокации»:

провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.

Стадия монады — то бесценное время, когда человек выходит из семьи родительской и ещё не создаёт семью супружескую и/или что-то из современного многообразия форм партнёрства.

В любом случае, это ценное время отношений с самим собой. Когда я узнаю, как мне на самом деле наедине с собой. Сколько мне нужно работать и отдыхать. Что мне в самом деле нравится. Как я организую свою жизнь, как я трачу деньги, как зарабатываю (и зарабатываю ли).

Когда я делаю для себя то, что делали для меня родители. Когда я делаю то, что делал для меня партнёр — стадия монады часто может, наконец, случиться после развода.

И тогда сильно меняюсь я — и моё отношение к будущим партнёрам. Оно может перестать быть функциональным (если я раньше не умел(а) зарабатывать или организовывать себе быт). Мне больше не нужны отношения только лишь для того, чтобы не встречаться со своей тревогой отделения от большого значимого другого, у которого есть ответы и могущество.

Анна Паулсен:

«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.

Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.

Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».

«Такие дела» пишут о книге (точнее, документальном рассказе о горе утраты) Анны Старобинец «Посмотри на него». Там же упоминаются книги о том, как жить после потери партнёра:

— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.

– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».

Макс Пестов о боли и ценности при завершении отношений (из статьи «Эмоциональная зависимость и нарциссизм»):

Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.

Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.

На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.

Сергей Чесноков о сожалении после сделанного выбора:

«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.

В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».

Ещё из любимого — внутренние тихие игры, с удовольствием развёрнутые наружу.

С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.

Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.

И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.

Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.

Олифирович, Малейчук — «Сказочные истории глазами психотерапевта»

Еще одной характеристикой созависимой личности является постоянное переживание чувства вины. Вина — это остановленная агрессия, направленная на самого себя. От созависимых часто можно услышать, что именно их поведение привело к сложившейся ситуации. Они также формируют чувство вины у зависимых, обвиняя, упрекая, контролируя, оценивая и одновременно не отпуская их от себя. Если агрессия способствует выстраиванию границ, то вина, наоборот, ведет к их размыванию.

Возникает закономерный вопрос: почему созависимые не могут проявить свою агрессию? На наш взгляд, сильная злость блокируется еще более сильным — страхом. <...> Страх отделения, страх одиночества, страх отвержения ведут к неспособности выражать агрессию. Быть в разрушительных отношениях, но с кем-то более выносимо, чем быть одному. Для многих созависимых совершенно непереносима ситуация одиночества, которая ассоциируется ими с переживаниям брошенности, ненужности, отвергнутости. Жить своей жизнью, нести ответственность за себя и свои собственные выборы для них гораздо сложнее, чем контролировать и опекать других.

Агрессия всё равно должна найти выход — иногда в косвенной, а иногда и в прямой форме. Агрессия обязательно должна проявиться каким-то образом, но страх созависимой личности разрушить отношения часто ведет к выбору «непрямых» способов ее выражения. Вина и обида выступают в качестве способов распоряжения своей злостью.

На частый вопрос о том, как понять, произошло ли отделение и взросление, в последнее время часто слышу ответ от равных и старших коллег. Критерием такого отделения является выход из круга вины.

Когда я перестаю бесконечно винить себя (что я не спас, не позаботился, чего-то не сделал по отношению к родителям, близким, партнёру) — и перестаю винить других (что они чего-то не сделали или сделали по отношению ко мне).

Когда ни я, ни другие, наконец, не виноваты.

После расставания внезапно ценными могут оказаться очень простые вещи. Утраченные.

Поспать, завернувшись в плед, когда другой рядом (сидит, читает, и можно касаться его спиной, он просто побудет рядом, занятый своим делом и при этом стабильный, бережный с моим сном).

Какие-то особые ритуалы, как, например, вместе готовить завтрак по воскресеньям или в первый летний день обязательно ехать плавать в озере и гулять по лесу. Или по вечерам перебирать самые приятные моменты дня.

У каждого они свои. Порой невидимые внутри отношений. Связанные с партнёром. И что-то можно восполнить с друзьями или в новых отношениях, а что-то утрачено надолго или навсегда. Что-то особенное и уникальное, что делал для нас другой — или что мы могли делать рядом с ним. Что было только там и тогда.

И можно пытаться не замечать или обесценить.

Или заполнить чем-то другим.

Или отгоревать утрату, признавая: да, это было очень ценно и важно и, похоже, остаётся таковым. Очень печально было это утратить. И это останется особенным, уникальным, незаменимым опытом, связанным с этим человеком.

Инна Дидковская:

Одним из главных отличий счастливых-несчастливых браков является то, насколько супруги могут увидеть в партнере реального человека, а не родителей или предыдущих мужей и жен, не тех, с кем они раньше были в отношениях.

Когда ты имеешь возможность в присутствии партнера выражать свои чувства и завершать свои незавершенные отношения с важными людьми в твоей жизни, это реально «протирает очки». Ты вдруг понимаешь, что твой партнер — это не твой папа, не твоя мама, не твой бывший муж, он не должен ничего с тобой выяснять и завершать.

В жизни люди часто не завершают предыдущие отношения и несут всё, что они не завершили, в новые. Например, мужчина остался обижен на первую жену за то, что она ставила деньги превыше всего и предала его финансово. Он встречает новую женщину и продолжает мстить уже ей, например, лишая её финансовой поддержки, придираясь к её затратам, — и тем самым продолжая отношения с предыдущей партнершей.

Проблема состоит в том, что то, что начато с одним, с другим невозможно завершить. Что важно в таких ситуациях — это осознавать и отделять чувства к этому конкретному человеку и к тем, кто были в твоей жизни раньше и, возможно, ранили тебя или предали. А дальше уже можно обратиться к специалисту и «поработать» с найденным.

Время после расставания нужно не только для преодоления дорожных знаков горевания. Также оно важно, чтобы побыть наедине с собой – и потосковать. О том, что было утрачено не только болезненное, но и тёплое, ценное, трогательное и нежное. Что-то про вас двоих.

Это прекрасное время одиночества и тоски.

(А также поле после жатвы сразу можно попробовать засеять — для дальнейшего ли плодородия или от сложности выносить окончания и пустоту.)

Про идеальное и нет

Такая заманчивая соблазнительная идея — про какие-то совершенные отношения, например, или идеального ребёнка. Идеальным ещё может быть что-то статичное, то, что не меняется. Сухоцвет в капле хрусталя.

Ибо отношения все в ошибках и исправлениях. В тонкой настройке (себя) и сонастройке с другим.

Как я хочу, а как не хочу. Как со мной нельзя. Как нам договориться и найти баланс близости и дистанции, отдельности каждого и наполненности этой отдельной жизни — и того, что и как нас объединяет и соединяет.

На время подходить ближе, иногда падать в слияние, потом отходить. Сталкиваться с виной или стыдом в момент увеличения дистанции, если отделение и отдельность была (явно или нет) под запретом.

По-дурацки ошибаться в поступках и выборах. Встречаться со странностью другого — и открываться своими странностями. Злиться — и злость будет про контакт, приближение и сонастройку. Подходить, отходить.

Отношения или родительство как нарциссический проект редко бывают удачными. (Бывают ли?) Когда есть идея, есть картинка, прокрустово ложе — и важен не живой человек и живой с ним контакт, а чтобы он туда поместился.

Живое всегда несовершенное. Щербатое, в царапинку, в сожалениях, сомнениях и многих вроде бы запрещенных для идеальности чувств. И в нём так много свободы, жизни и красоты.

В психологической помощи есть два уровня взаимодействия, два уровня работы. Первый — понятный, видимый, изменимый. Вот я пришел к специалисту с проблемой. Вот мы эту проблему обсуждаем, рассматриваем, смотрим на нее по-новому, находим то, что позволит убрать или снизить влияние проблемы на жизнь. Это не просто видимая и измеримая работа, она еще и наиболее известная и привлекательная как раз в силу своей понятности. Было плохо — стало лучше. Было трудно — стало легче.

Есть и второй уровень. Это то, что складывается между клиентом и терапевтом. Отношения между ними. Взаимодействие. Чувства и переживания в этих отношениях. Уровень этот менее очевиден и измерим (как измерить отношения?), важность его менее понятна. А в разных подходах этому уровню уделяется больше или меньше внимания. Тем не менее, то, что проиходит на этом уровне, всегда влияет и всегда работает.

Для кого-то взаимодействие с терапевтом становится первым за долгое время или вообще в жизни опытом, когда можно:
- злиться и открыто выражать свою злость;
- быть заметным, быть значимым, быть ценным;
- быть «плохим», «неудобным» (что бы это ни значило для клиента);
- не насиловать себя ради другого;
- конфликтовать или бунтовать без риска быть отвергнутым или наказанным;
- опереться, наконец, на что-то, кроме себя;
- отмечать свои достижения, делиться ими и гордиться;
- выбирать себя и свои интересы в первую очередь;
- не нести ответственность за другого;
- принимать и нести ответственность за себя и свое.

Это только небольшой перечень, можно продолжать.

Отношения клиента и терапевта — это пространство, в котором человек может получить опыт другого взаимодействия и другого отношения к себе. В получении и освоении этого опыта, кстати, важны оба: насколько терапевт может это дать и насколько клиент может это принять. Парадокс, но часто те блага, которых мы хотим головой, пугают нас до ужаса, когда мы встречаемся с ними и возможностью их получить. Один из частых примеров — человек, который живет свою жизнь под давлением других, и хотел бы без давления, но, встречаясь с терапевтом, который не давит, уходит со словами: «Вы какой-то не такой».

В этих отношениях можно не только получить такой опыт, но и учиться его интегрировать, жить с ним, а затем переносить его в жизнь за пределами терапевтического кабинета.

Одиночество — оно про сложность или невозможность разделить что-то с кем-то.

Какое-то важное переживание. Состояние. Опыт.

Я вижу это — и ты тоже это видишь. Или: я чувствую это — а ты видишь меня, который это чувствует. «Видишь» в смысле «замечаешь», «признаёшь»: это так, это важно.

Для этого нужно качество внимания и заинтересованность. Пусть даже на совсем не большой промежуток времени, но посвящённые безраздельно.

«Что же вы так?»: 8 вещей, которые не стоит говорить тем, кто разводится — Wonderzine
https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/how-to/236021-divorce?utm_source=mailer&utm_medium=wonderzine-digest&utm_campaign=wonderzine-digest-24-june-2018&utm_content=post-badge

Вероника Хлебова:

Развитие – это проживание достижений и потерь. Хотим мы или нет, но горевание – это один из важнейших жизненных навыков.

Очень часто мы принимаем одну сторону жизни – это получение желаемого, стремление к достижениям и радости обретения, но почему-то отказываемся принимать другую сторону жизни – горевание о том, что не получилось и не удалось.

Во многом на такое положение вещей влияют нарциссичные лозунги нашего времени — все, что не достижение и не победа, лучше прятать и скрывать.

Это как будто стыдно, это как будто лузерство, и еще непонятно, как это – горевать. Ну, и непонятно – зачем? Не лучше ли отрицать, если что не получилось?

Между тем, вся наша жизнь состоит из того, что удалось, и того, что не удалось, и нам важно уметь проживать и то, и другое.

Горевание об упущенном и не сбывшемся не менее важно, чем празднование побед и присвоение достижений.

Горевание позволяет не только очертить границы наших возможностей, но и простившись с исчерпанными и упущенными возможностями, двигаться дальше.

Неумение горевать приводит к тому, что мы зависаем в депрессии, и отрицаем часть себя и часть жизни. И то, и другое останавливает наше развитие.

До того момента, пока мы не восстановим способность оплакивать и отгоревывать то, чье время прошло, и то, что не удалось.