Анна Паулсен:

«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.

Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.

Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».

«Такие дела» пишут о книге (точнее, документальном рассказе о горе утраты) Анны Старобинец «Посмотри на него». Там же упоминаются книги о том, как жить после потери партнёра:

— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.

– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».

Макс Пестов о боли и ценности при завершении отношений (из статьи «Эмоциональная зависимость и нарциссизм»):

Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.

Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.

На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.

Сергей Чесноков о сожалении после сделанного выбора:

«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.

В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».

Ещё из любимого — внутренние тихие игры, с удовольствием развёрнутые наружу.

С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.

Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.

И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.

Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.

Олифирович, Малейчук — «Сказочные истории глазами психотерапевта»

Еще одной характеристикой созависимой личности является постоянное переживание чувства вины. Вина — это остановленная агрессия, направленная на самого себя. От созависимых часто можно услышать, что именно их поведение привело к сложившейся ситуации. Они также формируют чувство вины у зависимых, обвиняя, упрекая, контролируя, оценивая и одновременно не отпуская их от себя. Если агрессия способствует выстраиванию границ, то вина, наоборот, ведет к их размыванию.

Возникает закономерный вопрос: почему созависимые не могут проявить свою агрессию? На наш взгляд, сильная злость блокируется еще более сильным — страхом. <...> Страх отделения, страх одиночества, страх отвержения ведут к неспособности выражать агрессию. Быть в разрушительных отношениях, но с кем-то более выносимо, чем быть одному. Для многих созависимых совершенно непереносима ситуация одиночества, которая ассоциируется ими с переживаниям брошенности, ненужности, отвергнутости. Жить своей жизнью, нести ответственность за себя и свои собственные выборы для них гораздо сложнее, чем контролировать и опекать других.

Агрессия всё равно должна найти выход — иногда в косвенной, а иногда и в прямой форме. Агрессия обязательно должна проявиться каким-то образом, но страх созависимой личности разрушить отношения часто ведет к выбору «непрямых» способов ее выражения. Вина и обида выступают в качестве способов распоряжения своей злостью.

На частый вопрос о том, как понять, произошло ли отделение и взросление, в последнее время часто слышу ответ от равных и старших коллег. Критерием такого отделения является выход из круга вины.

Когда я перестаю бесконечно винить себя (что я не спас, не позаботился, чего-то не сделал по отношению к родителям, близким, партнёру) — и перестаю винить других (что они чего-то не сделали или сделали по отношению ко мне).

Когда ни я, ни другие, наконец, не виноваты.

После расставания внезапно ценными могут оказаться очень простые вещи. Утраченные.

Поспать, завернувшись в плед, когда другой рядом (сидит, читает, и можно касаться его спиной, он просто побудет рядом, занятый своим делом и при этом стабильный, бережный с моим сном).

Какие-то особые ритуалы, как, например, вместе готовить завтрак по воскресеньям или в первый летний день обязательно ехать плавать в озере и гулять по лесу. Или по вечерам перебирать самые приятные моменты дня.

У каждого они свои. Порой невидимые внутри отношений. Связанные с партнёром. И что-то можно восполнить с друзьями или в новых отношениях, а что-то утрачено надолго или навсегда. Что-то особенное и уникальное, что делал для нас другой — или что мы могли делать рядом с ним. Что было только там и тогда.

И можно пытаться не замечать или обесценить.

Или заполнить чем-то другим.

Или отгоревать утрату, признавая: да, это было очень ценно и важно и, похоже, остаётся таковым. Очень печально было это утратить. И это останется особенным, уникальным, незаменимым опытом, связанным с этим человеком.

Инна Дидковская:

Одним из главных отличий счастливых-несчастливых браков является то, насколько супруги могут увидеть в партнере реального человека, а не родителей или предыдущих мужей и жен, не тех, с кем они раньше были в отношениях.

Когда ты имеешь возможность в присутствии партнера выражать свои чувства и завершать свои незавершенные отношения с важными людьми в твоей жизни, это реально «протирает очки». Ты вдруг понимаешь, что твой партнер — это не твой папа, не твоя мама, не твой бывший муж, он не должен ничего с тобой выяснять и завершать.

В жизни люди часто не завершают предыдущие отношения и несут всё, что они не завершили, в новые. Например, мужчина остался обижен на первую жену за то, что она ставила деньги превыше всего и предала его финансово. Он встречает новую женщину и продолжает мстить уже ей, например, лишая её финансовой поддержки, придираясь к её затратам, — и тем самым продолжая отношения с предыдущей партнершей.

Проблема состоит в том, что то, что начато с одним, с другим невозможно завершить. Что важно в таких ситуациях — это осознавать и отделять чувства к этому конкретному человеку и к тем, кто были в твоей жизни раньше и, возможно, ранили тебя или предали. А дальше уже можно обратиться к специалисту и «поработать» с найденным.

Время после расставания нужно не только для преодоления дорожных знаков горевания. Также оно важно, чтобы побыть наедине с собой – и потосковать. О том, что было утрачено не только болезненное, но и тёплое, ценное, трогательное и нежное. Что-то про вас двоих.

Это прекрасное время одиночества и тоски.

(А также поле после жатвы сразу можно попробовать засеять — для дальнейшего ли плодородия или от сложности выносить окончания и пустоту.)

Про идеальное и нет

Такая заманчивая соблазнительная идея — про какие-то совершенные отношения, например, или идеального ребёнка. Идеальным ещё может быть что-то статичное, то, что не меняется. Сухоцвет в капле хрусталя.

Ибо отношения все в ошибках и исправлениях. В тонкой настройке (себя) и сонастройке с другим.

Как я хочу, а как не хочу. Как со мной нельзя. Как нам договориться и найти баланс близости и дистанции, отдельности каждого и наполненности этой отдельной жизни — и того, что и как нас объединяет и соединяет.

На время подходить ближе, иногда падать в слияние, потом отходить. Сталкиваться с виной или стыдом в момент увеличения дистанции, если отделение и отдельность была (явно или нет) под запретом.

По-дурацки ошибаться в поступках и выборах. Встречаться со странностью другого — и открываться своими странностями. Злиться — и злость будет про контакт, приближение и сонастройку. Подходить, отходить.

Отношения или родительство как нарциссический проект редко бывают удачными. (Бывают ли?) Когда есть идея, есть картинка, прокрустово ложе — и важен не живой человек и живой с ним контакт, а чтобы он туда поместился.

Живое всегда несовершенное. Щербатое, в царапинку, в сожалениях, сомнениях и многих вроде бы запрещенных для идеальности чувств. И в нём так много свободы, жизни и красоты.

В психологической помощи есть два уровня взаимодействия, два уровня работы. Первый — понятный, видимый, изменимый. Вот я пришел к специалисту с проблемой. Вот мы эту проблему обсуждаем, рассматриваем, смотрим на нее по-новому, находим то, что позволит убрать или снизить влияние проблемы на жизнь. Это не просто видимая и измеримая работа, она еще и наиболее известная и привлекательная как раз в силу своей понятности. Было плохо — стало лучше. Было трудно — стало легче.

Есть и второй уровень. Это то, что складывается между клиентом и терапевтом. Отношения между ними. Взаимодействие. Чувства и переживания в этих отношениях. Уровень этот менее очевиден и измерим (как измерить отношения?), важность его менее понятна. А в разных подходах этому уровню уделяется больше или меньше внимания. Тем не менее, то, что проиходит на этом уровне, всегда влияет и всегда работает.

Для кого-то взаимодействие с терапевтом становится первым за долгое время или вообще в жизни опытом, когда можно:
- злиться и открыто выражать свою злость;
- быть заметным, быть значимым, быть ценным;
- быть «плохим», «неудобным» (что бы это ни значило для клиента);
- не насиловать себя ради другого;
- конфликтовать или бунтовать без риска быть отвергнутым или наказанным;
- опереться, наконец, на что-то, кроме себя;
- отмечать свои достижения, делиться ими и гордиться;
- выбирать себя и свои интересы в первую очередь;
- не нести ответственность за другого;
- принимать и нести ответственность за себя и свое.

Это только небольшой перечень, можно продолжать.

Отношения клиента и терапевта — это пространство, в котором человек может получить опыт другого взаимодействия и другого отношения к себе. В получении и освоении этого опыта, кстати, важны оба: насколько терапевт может это дать и насколько клиент может это принять. Парадокс, но часто те блага, которых мы хотим головой, пугают нас до ужаса, когда мы встречаемся с ними и возможностью их получить. Один из частых примеров — человек, который живет свою жизнь под давлением других, и хотел бы без давления, но, встречаясь с терапевтом, который не давит, уходит со словами: «Вы какой-то не такой».

В этих отношениях можно не только получить такой опыт, но и учиться его интегрировать, жить с ним, а затем переносить его в жизнь за пределами терапевтического кабинета.

Одиночество — оно про сложность или невозможность разделить что-то с кем-то.

Какое-то важное переживание. Состояние. Опыт.

Я вижу это — и ты тоже это видишь. Или: я чувствую это — а ты видишь меня, который это чувствует. «Видишь» в смысле «замечаешь», «признаёшь»: это так, это важно.

Для этого нужно качество внимания и заинтересованность. Пусть даже на совсем не большой промежуток времени, но посвящённые безраздельно.

«Что же вы так?»: 8 вещей, которые не стоит говорить тем, кто разводится — Wonderzine
https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/how-to/236021-divorce?utm_source=mailer&utm_medium=wonderzine-digest&utm_campaign=wonderzine-digest-24-june-2018&utm_content=post-badge

Вероника Хлебова:

Развитие – это проживание достижений и потерь. Хотим мы или нет, но горевание – это один из важнейших жизненных навыков.

Очень часто мы принимаем одну сторону жизни – это получение желаемого, стремление к достижениям и радости обретения, но почему-то отказываемся принимать другую сторону жизни – горевание о том, что не получилось и не удалось.

Во многом на такое положение вещей влияют нарциссичные лозунги нашего времени — все, что не достижение и не победа, лучше прятать и скрывать.

Это как будто стыдно, это как будто лузерство, и еще непонятно, как это – горевать. Ну, и непонятно – зачем? Не лучше ли отрицать, если что не получилось?

Между тем, вся наша жизнь состоит из того, что удалось, и того, что не удалось, и нам важно уметь проживать и то, и другое.

Горевание об упущенном и не сбывшемся не менее важно, чем празднование побед и присвоение достижений.

Горевание позволяет не только очертить границы наших возможностей, но и простившись с исчерпанными и упущенными возможностями, двигаться дальше.

Неумение горевать приводит к тому, что мы зависаем в депрессии, и отрицаем часть себя и часть жизни. И то, и другое останавливает наше развитие.

До того момента, пока мы не восстановим способность оплакивать и отгоревывать то, чье время прошло, и то, что не удалось.

Вероника Хлебова — «Как понять, что горевание завершено? Есть ли какие-то признаки?»

Есть, комплекс признаков, и они все вместе должны присутствовать.

1. Вас перестает цеплять травматичная прежде ситуация. Вас не волнует, что кто-то занял первое место, а вы — второе, что преподаватель хвалит не вас, а другого студента, что у ваших детей есть хороший папа, а у вас не было; бедность вас не страшит, как раньше, и так далее.

2. Есть альтернативные выходы там, где их раньше не было. Например, вы свободно можете говорить о том, чего раньше стыдились и скрывали. Без страха обозначаете границы, где раньше терпели или прятались в изоляции.

3. Переживаете свободу в тех обстоятельствах, где раньше были жертвой.

4. Можете чувствовать грусть в прежде травматичных ситуациях, но её может и не быть.

5. Вы сострадаете тем, кто проходит тот же опыт, что и вы. Оказываете им поддержку и помощь.

6. Если у вас «не болит», но вы не можете вспоминать о травме, слышать про аналогичный опыт, не видите выхода — горе всё ещё не оплакано, травма не закрыта.

Илья Латыпов об отвержении, ярости и горевании:

«Итак, на одном полюсе переживания отвержения — ярость и гнев, которые направлены или на того, кто отказал нам в желаемом, или на самих себя — как на недостаточно хороших для другого (были бы лучше — нас бы ни за что не отвергли бы). Это такой орущий младенец, требующий желаемого во что бы то ни стало.

На втором полюсе — горе, печаль и грусть. Горе всегда возникает в момент осознания неотвратимости утраты, когда ты начинаешь верить — да, это взаправду, и это навсегда. Разумеется, что в таком состоянии человек нередко пытается отрицать это «навсегда», и тогда снова рождается ярость, и это состояние напоминает качели, от ярости/гнева к горю/грусти и обратно.

«Постой, это не навсегда, ещё можно всё вернуть!» или «Ты не так поняла его, на самом деле он не отвергал тебя, а был вынужден сказать это, чтобы...» (я думаю, все мы можем вспомнить многочисленные попытки убедить самих себя, что когда нам дают знать, что мы не нужны другому человеку, то это на самом деле не то, что нам давали знать. Но в какой-то момент за этой пеленой иллюзий все явственнее и явственнее проступает реальность: МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЭТОМУ ЧЕЛОВЕКУ НЕ НУЖНЫ или он не может дать нам того, чего мы так сильно жаждем, и как ни пытайся — всё бесполезно». ➡️

Илья Латыпов — о том, какое бывает горевание (и когда оно мучительно, а когда – вполне переносимо):

«Горе может переживаться в двух вариантах, и они очень разные.

Первый — это тотальное горе, рождающееся, когда мы ощущаем утрату не конкретного человека и надежды на отношения с ним, а утрату последнего шанса на любящие отношения с кем-либо вообще, как будто отвергнувший — это последний шанс в этой жизни. Дальше — только мрачное, тоскливое и одинокое существование в холодной пустыне, где никто не услышит твой беззвучный крик. Это характерное для нашей «младенческой» части состояние, потому что у маленького ребенка ещё нет опыта встречи новых людей, опыта рождения новых привязанностей. Та привязанность, которая есть или возникла, ощущается как единственная возможная.

Понятно, почему тогда отвержение — это катастрофа. Рядом нет того, кто успокаивал бы и утешал, и это навсегда. Для взрослого человека отчаяние и горе достигают такого уровня тогда, когда в его собственной душе рядом с эмоционально напуганным младенцем нет взрослой, понимающей и поддерживающей части своего «Я». Именно поэтому одиночество становится непереносимым — ты сам себя бросил, это и есть настоящее одиночество, в отличие от ситуации, когда ты один/отвержен, но способен с сочувствием и состраданием относиться к своей боли, олицетворяемой этим внутренним младенцем.

Второй вариант переживания горя — когда утрачиваешь всё-таки конкретного человека и конкретные отношения, а надежда на то, что в твоей жизни возможна любовь/привязанность (пусть и с другим человеком), сохраняется. Надежда эта сохраняется, если переживаешь себя как хорошего, пусть и страдающего, человека, и в душе, рядом с болью, есть ресурс сочувствия к себе. И это сочувствие выражается не через «да ладно, другого найдешь» или «он/она тебя недостойны» - такое «утешение» возвращает нас в ярость и отрицание значимости утраты.

Сочувствие и жаление здесь выражается через «я вижу, что тебе больно и ты плачешь, я побуду рядом и обниму тебя». Несказанно повезло тем людям, у которых родители именно так обходились с болью своих детей — в результате в душе рождается тот самый «взрослый сочувствующий Я», сотворенный из таких родительских реакций. И только в присутствии такого взрослого сочувствующего человека (внутри или вовне) мы можем тогда разрешить своему младенцу плакать, и слезами омывать боль утраты значимых отношений или надежду на них. Ничего специально делать не надо — не зря же есть такое выражение, как «работа горя». Утраченный объект постепенно удаляется и растворяется в прошлом, а мы получаем возможность смотреть дальше вперед.

Горевание не распределено равномерно — оно приходит волнами, сменяясь некоторым успокоением. Иногда мы возвращаемся в ярость и гнев, и снова присутствие сочувствующего и принимающего взрослого, который нас не осуждает за это, а относится как к нормальному процессу, позволяет снова возвращаться к прерываемому процессу горевания. И горе сменяется легкой печалью, которая в некоторых случаях не уходит никогда, но не является тягостной. Печаль — как напоминание нам об утратах, и о ценности той жизни, которая есть сейчас».