Вероника Хлебова — «Потребности, способ обращения с ними и сепарация»

«Если ты ставишь себя и свои потребности, а также свои реакции на первое место, если ты будешь считать их значимыми, в то время как я и другие люди их не признают, ты станешь эгоистом, изгоем, я тебя не буду любить, и никто не будет любить. Так что лучше подави свои желания, чтобы хуже не было».

Такой смысл был вложен во многие запреты в отношениях: нельзя хотеть, нельзя чувствовать, нельзя переживать определенные чувства, нельзя хотеть для себя, нельзя заботиться о себе, и выбирать себя в приоритет.

Слишком ранние запреты, пока ребенок не готов и не способен проявлять эмпатию, не способен проявлять те качества, которых от него пытаются добиться: контроль над реакциями, умение переживать неудовлетворенность своих потребностей, умение признавать свои ограничения, не пытаясь стремиться к недостижимому, не приводят к желаемому результату.

Ребенок остается эгоистом, но теперь боится это показать, и тщательно контролирует слова и реакции, чтобы не лишиться любви. Ребенок, которому уже 20, 30, 40 лет. [...]

Если маленький ребенок хочет на ручки, это хорошая потребность. Потребность не может быть плохой; она всегда уместна, ибо малыш нуждается во взрослом, когда у него кончаются ресурсы справляться самому.

Однако у мамы тоже есть свои ресурсы и ограничения, и она может прислушиваться к себе и творчески находить выход, как можно помочь ребенку, если у самой сейчас дефицит. То есть потребности хорошие у всех, но иногда бывают ограничения, которые нужно признать, и искать решение.

Если ребенок постарше хочет решить свою детскую проблему сам, это хорошая потребность. Она должна быть признана, как бы ни было тревожно маме. Однако это не исключает диалога: мама может сообщить о своей тревоге ребенку и быть рядом, если может понадобиться помощь.

Если у вас есть привычка уговаривать себя, что вам что-то не нужно, в то время как нужно, это скверная привычка. Вы отвергаете себя сами, и это причиняет боль.

Бывает, что признав, что вам что-то нужно, вам становится еще больнее. Потому что вы научились отрицать свои потребности, но не научились переживать разочарования и горе, если удовлетворение их не доступно.

Поэтому нам приходится учиться этому во взрослом возрасте: мы начинаем признавать, что нам нужны были родители, (а иногда даже это трудно признать, если родители нанесли серьезный ущерб), что мы нуждались в каких-то разрешениях от них - на право чувствовать, или не хотеть, или делать свой выбор...

Мы начинаем горевать разом за все прожитые годы, и это действительно много, и долго, и тяжело.

Однако порядок, гарантирующий свободную от депрессий, соматических болезней и зависимостей жизнь, вот такой: потребность всегда хорошая.

И, если нам не удается ее удовлетворить, мы горюем, а если удается ее удовлетворить, мы переживаем полноценную реализацию себя. Оба эти процесса отражают все грани жизни, которые всегда были и всегда будут, и если нам удается их освоить, мы проживаем полноценную и свободную жизнь.

Илья Латыпов про прелести и разности работы терапевта:

«Поскольку психотерапия — сконцентрированная, сжатая в сессиях жизнь, то ты как психолог будешь включён во все процессы, происходящие с клиентом.

А это значит: в тебе будут разочаровываться, и у тебя не будет возможности “все вернуть назад”; люди будут разрывать с тобой отношения, потому что они не в силах встретиться с чем-то, с чем сталкиваются в твоём лице, а ты не сможешь найти правильные слова поддержки (если они вообще есть); для кого-то ты останешься козлом навсегда без права оправдаться; вспоминая про некоторые сессии, ты будешь краснеть от стыда — сейчас бы ты ТАК никогда бы не сказал/не поступил — по прошествии десятка супервизий и прочитанных книг; в некоторых случаях навсегда останется непонятным, причастен ли ты к изменениям в жизни человека, или “так звезды сошлись”. А если ты ещё пишешь, то периодически на глаза попадаются старые тексты, авторство которых ты с радостью отозвал бы сегодня. И так далее.

Для меня один из самых сложных и мучительных процессов, сопряженных с моей профессией — упираться лбом в собственные ограничения и переживать момент осознания собственного бессилия или стыда. Это присуще всем профессиям, просто в силу идеи, что психолог работает своей личностью, некоторые моменты переживаются, может быть, сильнее. И иногда хочется заткнуть все дыры через маниакальную учёбу и чтение, чтобы все ситуации получили объяснение и на них можно было навесить соответствующую бирочку.

Но хороший выход из этого вызова — поиск собственной, личной интонации в работе, ее дополнение и обогащение — но без попыток сделать её гласом Бога, который подходит ко всем и всем помогает. То, что для одного — музыка, для другого — невнятное скрежетание, и это не повод отказаться от мелодии или обозвать того, кто слышит скрежет, “не готовым к просветлению”. И если слышишь, как замечательно “поёт” другой психолог в своей работе — есть соблазн отречься от своего голоса, чтобы стать лучше, перестав быть собой.

В итоге работа психологом может превратиться в большой антинарциссический проект, в котором реальность через других людей указывает тебе твоё место — со всеми достоинствами и ограничениями, — а тебе важно присвоить первое и смириться со вторым, и не играть в Бога».

Бабушка на улице горячо объясняет внуку:
— Просто таков их жизненный цикл, так природа устроена. У кого-то — это неделя или несколько лет, у кого-то — всего один день.

Полина Гавердовская: «Степень готовности рисковать в отношениях напрямую связана со степенью переносимости отвержения».

Вероника Хлебова о вине и её исцелении гореванием:

«И стыд, и вина останавливают проживание важных внутренних процессов. Можно сказать, они останавливают жизнь, не давая чему-то завершиться, не давая возникнуть новому.

Вот, к примеру, частый запрос в терапии — родительская вина о потерянном времени или даже о потерянных отношениях с детьми.

Ребенку уже 10, 15, 20, 35, а я, мать, только сейчас поняла, что была с ним слишком строга. Что не замечала его уязвимости. Что слишком была занята тем, что обо мне подумают. Сейчас мне это уже не важно, но... сын или дочь уже на дистанции, доверия нет. Или они повторяют ту же модель, “возвращая” полученное.

Я, терапевт, понимаю, о чем вина, но также я уверена, что вина мешает признать ограничения на тот момент времени и признать ответственность за них. А что это означает?

Это означает, что в тени находится горе. Горе, что вот так все сложилось, и не могло быть иначе. Что ограничения были слишком серьезные, чтобы сложился хороший контакт. Ресурсов было мало, а страха было слишком много. И помощи не было.

У многих, очень многих за виной скрывается горе. И признание своих ограничений.

Что будет, если удастся отгоревать горе? Уйдет неимоверная тяжесть, расчистится пространство для надежды и любви. Искренний разговор может положить начало новому контакту, теперь на новом уровне опыта и мудрости.

Это возможно в любых отношениях, в которых были совершены ошибки. Потому что ошибки — это часть всего лишь неопытности, а не плохости, а опыт нарастает. Но при условии, что вместо вины мы будем опираться на ответственность».

«Ответственность за принятие решения о том, что это именно я решаю то-то и то-то, тесно связана с чувством одиночества. Потому, что только я это решаю. Может быть, избегание ответственности — это избегание чувства, что ты один».

— Анна Танальска, гештальт-терапевт (Польша)

Взросление, когда перестаёшь видеть в других Родителя (который может наругать, пристыдить — или дать, наконец, принятие и любовь), похоже на изменение окружающего ландшафта.

Раньше можно было заслониться кем-то от мира. Но мир оказался больше (и ужас сменился интересом). Фигура и фон сделали рокировку.

Вместо больших значимых других, возвышающихся над горизонтом, — другие люди, примерно одного со мной размера.

По мотивам супервизорской группы.

Признание того, что я женщина, могут дать мне другие женщины. Признание, что я такая же, мы из одной стаи, принятая, принадлежащая. Сначала это про маму или других взрослых (или позднее — равных) женщин. Понять, что я тоже девочка, девушка, женщина.

То, какая я женщина, могут отразить мужчины. В идеале и сначала — отец. Тот значимый мужчина, в котором можно просто отразиться как женщина. «Ты красивая», «ты сильная», «ты нежная» — и всё, без дальнейшего продолжения (к отношениям, к сексу...). Подойти к зеркалу, отразиться в нём, отойти.

Похоже, так формируется идентичность. Когда я начинаю знать, кто я и какая я. И то, как партнёр ведёт себя рядом, может указать на то, КАК ему со мной. Но никак не то, КАКАЯ я. Качество моё не меняется.

У Анастасии Рубцовой прекрасное о процессе учёбы и обучению чему-то новому (о чем часто забываем мы все, друзья, клиенты, требуя от себя блестящих результатов немедленно и ужасно стыдясь за ошибки):

«Расскажите ребенку, что учеба — это движение из точки, где ты вообще-вообще-совсем ничего не умеешь, в точку, где худо-бедно умеешь, но еще не блестяще. На этом пути в каждом шаге ошибаться не стыдно, а естественно. И ошибаться нужно будет много раз. И пробовать, и еще пробовать, и с каждой попыткой будет получаться немножечко лучше. А иногда будет казаться, что все замерло, и никакого “лучше” не происходит. А иногда будет даже немного хуже, чем в прошлый раз. И да, это неприятно, но вот так, мать ее, выглядит учеба.

Мне кажется, тут какой-то всеобщий заговор, родители забывают рассказать об этом детям, а учителя — родителям. Все пытаются немедленно начать измерять какие-то “результаты”, которых нет и быть не может. Потому что невозможно измерить “результаты” до того, как чему-то надежно научился.

К сожалению, прежде, чем объяснить это ребенку, иногда приходится повторить себе. И не раз».

Фёдор Коноров — о вине.

«Вина успокаивает. Защищает от хаоса и ужаса. Если есть тот, кто виноват, значит всё наладится, всё можно поправить. Пусть не сейчас, но скоро — все будет хорошо.

Того, кто виноват, можно наказать — и он исправится и все исправит. Его можно заменить и найти того, кто лучше. В конце концов, виноватому можно отомстить — вдруг станет немного легче.

Но виноватый очень ненадёжен. Он хочет ускользнуть, оправдывается, просит прощения.

Лучше занять его место. Если виноват я сам, значит это просто ошибка. Мир снова безопасен, я просто больше не буду так делать.

Но ничего не налаживается.
Значит нужно ругать себя сильнее. Или бить.

Уж это должны заметить. Заметить, простить и всё исправить. Ведь должен быть кто-то больше... И вдруг ему сгодится жертва вместо милости».

Фёдор Коноров:

«В детстве всё в единственном экземпляре. Одни родители, один сад, одна воспитательница, один магазин игрушек. В таких условиях ситуация просьбы легко может превратиться в ситуацию унижения. Достаточно мимолётной нечуткости взрослого — и ребенок ощущает свое бессилие, зависимое положение, неспособность.

Просьба в таком случае крепко связывается в сознании с чувством унижения. Просить теперь означает зависеть. И страдать от этой зависимости. Став взрослым и наблюдая в себе эти переживания, можно обнаружить, что ситуация изменилась.

В просьбе есть сила понятого желания. В просьбе есть повод для встречи. В просьбе видна красота голода.

Просить можно сто или более раз. Просить можно у всех. Просить можно что угодно. Просить можно, а если не дали, можно требовать. Просить можно, а если не получилось, можно соблазнять. Просить можно, а если не вышло, то многое уже удастся сделать самостоятельно».

Сергей Чесноков — «Заметка о том, почему терапия — это длительный процесс, и почему она не может быть быстрой».

Сходил, короче, мужик к психологу, и так ему психолог помог, так он изменился, что жена его не узнала и домой не пустила...

Как обычно происходит терапия? Обычно в процессе работы клиент разбирает какой-то маленький кусочек своей жизни, что-то в этом кусочке осознает, что-то меняется, после это, уже после встречи с терапевтом, идет очень важный и во многом фоновый процесс ассимиляции нового опыта. То есть это новое встраивается в структуру клиента. И так кусочком за кусочком происходят изменения.

Но что будет, если этот пазл, окажется огромным? В лучшем случае ничего не произойдет. Всем известен пример того, что люди, выигравшие в лотерею, большей частью вскоре теряют полученные деньги — они привыкли к определенному количеству денег и большее количество перенести не могут.

В худшем случае, если изменения слишком быстры, интенсивны, глобальны, то можно говорить о развитии травматического опыта. Например, в одном исследовании, где изучался уровень стресса, было показано, что в среднем уровень стресса при переезде в другой город, примерно равен уровню стресса при изнасиловании. То есть изменение вроде бы хорошее, жизненные условия улучшились, но такая интенсивность изменений вызывает огромный стресс.

Но это все примеры про какие-то внешние изменения, а представьте, что вы как-то утром проснулись, подошли к зеркалу и себя не узнали (а представьте, такое происходит каждый день: только вы привыкли к себе — бац, и снова кто-то другой в зеркале). Или вдруг на вас напало совсем незнакомое вам состояние, с которым непонятно что делать и как быть.

Думаю, первая реакция, которую вы испытаете, — шок. И это как раз понятно, потому что изменения не просто так требуют ассимиляции — они требует время, чтобы научится с ними жить. Фактически изменения, даже позитивные, даже не очень большие, можно в чем-то сравнить с проживанием потери: сначала нужно признать, что что-то изменилось.. и это совсем не простая задача, как кажется на первый взгляд. Эта задача может вызывать разные чувства, не только радостные.

Потом нужно столкнуться с агрессией окружающих: они-то привыкли видеть вас другим, удобным, к которому они уже давно приспособились — это тоже своеобразное испытание: вернуться к старым паттернам поведения или отстоять новые. Но даже если их удастся отстоять, то потом будет процесс сглаживания, социализирования этих новых паттернов, некоторого отката.

В общем, процесс личностных изменений — это долгий сложный процесс, который не стоит сильно форсировать. Не зря, один из первых страхов, который может появится у клиента в начале терапии — это страх изменений, страх потери себя, своей идентичности: «Буду ли это я, когда изменюсь?»

P.S. Мне кажется, что самое простое в терапии — это внешние изменения: решиться развестись с женой, уйти с работы, что-то завершить, куда-то переехать — это все дело «нескольких сессий», а вот внутренние изменения гораздо более сложная история: развестись с женой можно, а вот выбрать женщину отличную от предыдущих гораздо сложнее; сбежать от родителей в другой город можно, а вот выстроить с ними отношения, увидеть их реальными людьми — вот это задачка! Как-то так.

Скорость изменений в терапии зависит не столько от ограничений метода, сколько от ограничений психики.

Илья Латыпов:

Из комментариев в сети: «Вот частое удивлённое вижу у мужчин “если баба вся такая самостоятельная, работа ей в радость, живёт она в кайф — ей мужик-то зачем?” — вот эта тема (тоже революционная для многих), что нужно быть интересным женщине, чтобы она оставалась в отношениях, и это почему-то катастрофа; почему?» (конец цитаты)

Два ответа, оба не исключают друг друга.

Первый: так будут говорить и недоумевать мужчины, которые все отношения между полами сводят к функциональному уровню, то есть к выполнению определенных ролевых задач. Беда даже не в том, что они смотрят на женщин как на функцию, хотя и это не способствует отношениям. Беда скорее в том, что они и на себя так же смотрят. И если женщине не нужны его «мужские функции» («заработок», «защита» ... — пожалуй, только «секс» ещё остается, но и тот не всегда) — то зачем тогда вообще он?! Мужчина вглядывается в себя — и обнаруживает зияющую пустоту. Ты себе-то не очень нужен вне этих ролевых игр... А недоумение и даже гнев обращаются к женщине как к обнаружившей это. Справедливости ради, это как раз не специфически-гендерное, я знаю женщин, которым тоже трудно поверить в то, что они не исчерпываются функциями.

Второй ответ более специфичен. Если всё женское воспринимается как худшее по отношению к мужскому, то женщина, добивающаяся таких же успехов, что и мужчина, фактически обесценивает мужское. «Ты не нуждаешься в моих деньгах, у тебя своя работа? Что я за мужик тогда?!» То есть это не женщина становится вровень с мужчиной, а это мужчина опускается ниже женщины, так как по определению мужчина «должен» быть успешнее в социальном плане. И по факту вместо «мужик-то ей зачем?» превращается в самообесценивающее «я-то ей зачем?» А то и в «я такой себе зачем?» А виноватой назначается она.

Юлия Пирумова — «Сепарация — дело тревожное»:

Это не просто свалить от кого-то важного. Чаще всего только этот путь как раз ничем хорошим не заканчивается. Только уровень тревоги поднимается и начинает мигрировать по психике вплоть до панических атак.

А сепарироваться на самом деле — это про несколько важных признаков, которые охватываются областью сепарационной тревоги...

Это возможность самому инициировать перемены в своей жизни. Это встречаться с последствиями каждого своего выбора. Это выдерживать тревогу встречи с тем, что в результате всех рисков и выборов ты останешься один на один с тем, что тебе придётся расхлебывать. Это очень уязвимое в своём одиночестве переживание цены, которую придётся самому заплатить и ни с кем не делить за это ответственность. Это выдерживание стыда и вины за несовершенство своих выборов и негарантированность их последствий. Это вечная встреча со страхом перемен...

То есть это встреча с истинами про то, что отойдя от некоторой общности, ты во многом будешь один на один с этим миром и его вызовами, но ты справишься...

Но только ты освоишь этот уровень, дальше будет ещё интереснее.

Придётся выдерживать тревогу сравнения. Выигрыша и проигрыша кому-то. Выдерживание своего несовершенства на фоне несовершенства других. И удерживание в точке того, что со всеми, тем не менее, все нормально.
Признания своей уникальности, включая все способы самовыражения, на основе адекватной оценки самого себя и социума. Признание важности и уникальности других...

Ну и вызов сосуществования с чужой властью, оставаясь нормальным и даже достаточно хорошим. Признание структур и систем, включая семейные. Искреннее уважение к своей величине и величине предков с их несовершенными способами жить, как единственными, на которые они способны. В том числе и в воспитании нас, своих детей...

На специализации по кризисам и травмам Нина Голосова говорила о важности чувства отчаяния.

«Отчаяние — прекрасное чувство. О невозможности старого. Об утрате надежды. Очень важное, чтобы с чем-то проститься, с чем-то примириться».

Я думаю о том, что самое непростое — не просто проживать отчаяние, а хотя бы до него дойти. Легче застрять в вине или гневе, что — признаки отрицания. «Это не могло случиться со мной». «Я мог бы это предотвратить, если бы...»

Отчаяние таит в себе две стороны: ярость и бессилие. Бессилие что-то сделать в этой ситуации, как-то её предотвратить — и это сопряжено с чувством ярости, что это несправедливо и так быть не должно. Обычно ярость оказывается запретным, подавленным чувством — и тогда бессилие перетапливается в беспомощность, безнадёжность, когда мы не пытаемся ничего сделать.

Важно признать и одну, и другую сторону. И обнаружить себя на берегу моря печали.

Юлия Рублева — «Девочка и пустыня»

Беззащитность и зависимость от партнера действительно требуют контролировать процесс отношений очень скрытно и очень жестко. И именно отношения по типу слияния позволяют это делать наиболее качественно. Там, где безграничное как бы доверие, долгие разговоры по душам, стремление избежать конфликтов, полная схожесть взглядов на жизнь, привычек и прочего — в изнанке порою обнаруживается жесточайший, тоталитарный контроль партнера.

Ты мановением руки убираешь все границы собственной личности и предлагаешь партнеру сделать то же самое — отныне у вас нет друг от друга секретов. Вы настолько принадлежите друг другу, настолько проросли друг в друга, что не понимаете, где начинается один и кончается другой. Так прекрасно живут те мужчины, в которых женщинам удалось задавить мужское и вырастить бабское, заставив мужчину отказаться от своих планов, если эти планы угрожают целостности симбиоза, и даже от своей мужской жизни, — если тревога у женщины зашкаливает сверх всякой меры. Только спустя несколько лет я поняла, что контролировать стремится тот, кто на самом деле не может доверять. [...]

Этап слияния характерен и даже необходим для начала влюбленности. Но здоровым и жизнестойким союзом останется тот, в котором люди сливаются лишь какой-то частью самих себя, по прошествии времени без труда восстанавливая собственные границы и не покушаясь на границы партнёра, одновременно создав общие защиты по отношению к внешнему миру. В браках по типу слияния партнёры взаимозависят друг от друга так, что малейшее покушение на собственную отдельную жизнь воспринимается второй стороной, без преувеличения, панически и подавляется в зародыше разными способами.

[...] Какими способами те, кто не мыслит себе жизни без партнёра, могут влиять на ситуацию? Только двумя — контролем и манипулированием.

Денис Андрющенко пишет на FB о брак-сепарации:

«Все браки, которые заключаются ради сепарации от родителей, стремятся к завершению в виде сепарации от супруги/супруга. Определяется это просто. Если человек перед браком не пожил несколько лет один — это брак-сепарация».

И после многих комментариев даёт уточнение: «Всем, кто пишет “мы женились ради сепарации, а живем уже 20, 30, 50, 100 лет” или “старшее поколение не сепарировалось и ничего”. Друзья, читайте внимательно! Я не написал “неизбежно заканчиваются разводом”, я написал “стремятся к завершению”. Почувствуйте разницу».

При этом возможна и сепарация внутри отношений, которую проходят особенно смелые. Далее не обязательно следует расставание, но — перестройка или обогащение тех смыслов и ценностей, ради которых отношения живут.

Что вам известно о сенсорной депривации лиц, которые уже/ещё/неизменно живут в уединении: