Катя Хломова — «Про отношения и ценность»

🌿 Чем меньше партнёры признают ценность друг друга, чем меньше они говорят о ней (ценность как конструктивный регулятор в отношениях), тем больше в отношениях власти и контроля (деструктивный регулятор).

🌿 Когда мы не можем почувствовать свою ценность в отношениях через конструктивные формы (диалог, нежность, забота), то мы начинаем неосознанно «выбивать» эту ценность, пытаясь контролировать партнёра и властвуя над ним.

🌿 Что делать?
— подумать, в чем ценность: моя, партнёра, этих отношений;
— как я даю ему (ей) понять, что он мне ценен и получаю ли эту обратную связь от него (от нее)?
— можем ли мы говорить об этом?

🌿 До тех пор пока мы не вернём ценность, регулировать отношения будут контроль и власть. Потому что каждый из нас осознанно или нет хочет чувствовать себя значимым.

Отношения для созависимых — простой способ уцепиться за смысл, обнаружить его. Отдать смысл на аутсорс.

«Теперь мы вместе, и можно не задумываться о сложном, вечном, не тревожиться о том, чего хочу я и какой я, заботиться и думать о партнере».

В такой ситуации влюблённость и начало отношений обладают наркотическим эффектом — и спад влюбленности может ощущаться как депрессивный эпизод: снова нет в этом мире единого спасителя, и уж точно им не сможет быть другой человек, которого одолевают те же тревоги и вопросы.

Если же партнёр на вопросы своего смысла успешно отвечает и хорошо действует в мире, то тогда меня самого одолевают беспокойства, что он может меня оставить, ведь зависимые отношения (благодаря своей прилепленности друг к другу) уберегают меня от постоянного ощущения сепарационной тревоги, а с самостоятельным (не столь зависимым) партнёром я имею чудесный шанс постоянно в эту тревогу окунаться, как в ледяную воду.

Всё это в том случае, когда я пытаюсь опираться на него, на стабильность наших отношений, которая у созависимых ставится под вопрос каждый раз, когда у другого вдруг оказываются свои, отдельные от меня, чувства и желания.

«Синглтоны — жители больших городов, которые непрочным семейным связям и сомнительным отношениям предпочитают одиночество».

Впервые понятие «синглтон» в 2012 году использовал Эрик Кляйненберг — социолог, доктор философии Нью-Йоркского университета.

«В наши дни одинокими являются более 50 % взрослых американцев; 31 млн человек проживают в одиночестве».

«В Швеции, Дании, Норвегии и Финляндии — странах, имеющих один из самых высоких уровней жизни — около 40 % домохозяйств состоит всего из одного человека».

«Во всём мире число людей, проживающих в одиночестве, резко увеличилось — со 153 млн в 1996 году до 201 млн в 2006 году, то есть за 10 лет количество таких людей возросло на 33 %».

«По результатам последней переписи населения, в России 40 % населения имеют статус одиноких — никогда не состояли в браке (зарегистрированном или так называемом гражданском), вдовствуют или разведены. При этом, согласно данным опроса ВЦИОМ, 79 % россиян вовсе не чувствуют себя одиноко, а 54 % опрошенных отсутствие пары не пугает».

https://knife.media/singletons/

«Эмоциональная зависимость вырастает из ранних разочарований в отношениях с родителями и прочими опекунами и покоится на основательном фундаменте из сепарационной тревоги, внутриличностного расщепления и неустойчивой идентичности. Это наследие прошлого приводит к нарушению коммуникации в настоящем, когда у партнёров нет возможности обмениваться посланиями о состоянии внутреннего мира, вместо этого вынуждая их наполнять контакт манипуляциями и требованиями.

С одной стороны, это препятствует развитию, с другой — защищает от столкновения с бессознательной тревогой. Бессознательный опыт выносится на границу контакта, и в этом месте мы оказываемся в тупике — чтобы поменять коммуникацию, нужно изменить то, что лежит в её основе».

— Макс Пестов, «Эмоциональная зависимость» — «Логика терапии».

Фёдор Василюк — «Пережить горе»

Это чрезвычайно важный момент в продуктивном переживании горя. Наше восприятие другого человека, в особенности близкого, с которым нас соединяли многие жизненные связи, насквозь пронизано прагматическими и этическими отношениями; его образ пропитан незавершенными совместными делами, неисполнившимися надеждами, неосуществленными желаниями, нереализованными замыслами, непрощенными обидами, невыполненными обещаниями.

Многие из них уже почти изжиты, другие в самом разгаре, третьи отложены на неопределенное будущее, но все они не закончены, все они — как заданные вопросы, ждущие каких-то ответов, требующие каких-то действий. Каждое из этих отношений заряжено целью, окончательная недостижимость которой ощущается теперь особенно остро и болезненно.

Эстетическая же установка способна видеть мир, не разлагая его на цели и средства, вне и без целей, без нужды моего вмешательства. Когда я любуюсь закатом, я не хочу в нем ничего менять, не сравниваю его с должным, не стремлюсь ничего достичь.

Поэтому, когда в акте острого горя человеку удается сначала полно погрузиться в частичку его прежней жизни с ушедшим, а затем выйти из нее, отделив в себе «героя», остающегося в прошлом, и «автора», эстетически наблюдающего из настоящего за жизнью героя, то эта частичка оказывается отвоеванной у боли, цели, долга и времени для памяти.

В фазе острого горя скорбящий обнаруживает, что тысячи и тысячи мелочей связаны в его жизни с умершим («он купил эту книгу», «ему нравился этот вид из окна», «мы вместе смотрели этот фильм») и каждая из них увлекает его сознание в «там-и-тогда», в глубину потока минувшего, и ему приходится пройти через боль, чтобы вернуться на поверхность.

Боль уходит, если ему удается вынести из глубины песчинку, камешек, ракушку воспоминания и рассмотреть их на свету настоящего, в «здесь-и-теперь». Психологическое время погруженности, «настоящее в прошедшем», ему нужно преобразовать в «прошедшее в настоящем».

После расставания ходить по тем же самым местам — как трогать кровоточащую ранку.

Очень чувствительно, малопереносимо.

Проще заклеить или вырезать знаковые и значимые места, только тогда карта выйдет фрагментарной и вскоре перестанет отражать территорию. Дырявый ландшафт, опереться не на что (а опоры на опыт прошлого и придание ему смысла очень пригодятся через годик-другой).

Моменты исцеления и прохождения сначала могут оказаться незамеченными или до глубины удивляющими. Когда — оказавшись в знаковом когда-то месте или столкнувшись со значимым опытом — первой ассоциацией становится что-то другое или кто-то другой. Или когда вспоминаешь и рассказываешь, называешь имя, без горькой тоски и трепета, но ровно и с уважением — ко времени, к памяти...

Нина Тимошенко — «Ещё о зависимости / со-зависимости /соблазнительности зависимых»

Подумала, что часто не со-зависимость толкает людей в отношения с зависимыми. Вообще-то зависимые часто на первом этапе отношений более приятны, чем не имеющие ярко выраженных зависимых паттернов. Приятны в том смысле, что полностью без остатка посвящают себя вновь приобретённому партнеру.

Потому что такой паттерн: употреблять запойно. Сразу много, близко, быстро, открыто. Потом, конечно, будет откат (возвращение к привычному субстрату зависимости или просто охлаждение при снижении накала чувств).

И откат этот будет сильно существеннее, чем просто обычное убывание чувств в отношениях. Не просто будет букет «раз в месяц» вместо «раз в неделю», а «почему я вообще тебе должен цветы дарить» после ежедневного букета.

Не увеличение дистанции при выходе из слияния и контакт в дифференциации, а обрыв (тк зависимые не строят контакт, а употребляют).

И вот тут у партнеров зависимых наступает шок и когнитивный диссонанс. Ведь всё же было прекрасно! Я что-то не то сделал? Я что-то не то сказала? И желание вернуть такого прекрасного человека, те великолепные отношения, которые были в самом начале. Застревание в этом. Но нормальных отношений не будет. Будут «качели», обвинения, надежда, фрустрация, но не «нормальные отношения». Потому что их и не было.

К сожалению, и первый «рывок», первый этап взаимодействия не был нормальным, увы.

Очень логично, что хочется тёплого и влюблённого партнёра, который бы относился к нам с уважением и нежностью. Другой вопрос — если повезёт и мы встретимся, насколько это будет для меня переносимо?

Ирония в том, что часто мы (привыкшие к, скажем так, специфически устроенным отношениям) и не распознаём достойных и прекрасных вокруг нас как таковых. Они кажутся скучными. Слишком обычными. Не подходящими под тот типаж, который нам нравится. И мы просто идём мимо, не замечая, что где-то у нас слепое пятно, а не «таких партнёров просто не существует или их давно разобрали».

Если же правда удаётся встретиться и остаться на какое-то время рядом, то порой встают вопросы иного порядка:

— Что мне делать рядом, если мне не нужно его завоёвывать, соблазнять, доказывать свою хорошесть? Как вообще быть в атмосфере принятия? Могу ли я в ней расслабиться и жить в мирное время, когда есть привычка всё время быть на войне.

— Если он такой тёплый со мной, то он просто меня ещё не разглядел? Да, и никто на самом деле не сможет меня выносить со всеми моими особенностями. А если он может — с ним точно что-то не так, проще обесценить это доброе отношение.

— Если всё так хорошо, то это безумно скучно, стоит найти того, с кем так не расслабиться. Привычка к адреналину и напряжению берёт своё.

— Оказывается, доброе отношение, подарки, внимание может быть связано с огромным чувством стыда, своей недостойности... И тогда и принять их толком не получается.

— И приходится постоянно удерживаться то от бегства, то от обесценивания, то от борьбы со скукой или недоверием, невозможностью расслабиться.

— Или бежать, обесценивать, проверять партнёра на прочность и верность. Или выдержит, или начнёт делать то, что мы от него так ждём, или сам сбежит (он же не наш терапевт и вообще не в курсе, на каком фестивале оказался).

Список прелестей можно продолжать. Хотя, казалось бы, мечта и счастье.

Евгения Андреева:

Сейчас мы такие требовательные стали, даже капризные. Хотим партнёра, который будет поддерживать наше развитие. Вообще, говорим: отношения в паре просто обязаны способствовать личностному росту каждого. Иначе, что же это за отношения!

И звучит ведь очень хорошо!
Я, если увлекусь, могу прямо представить союз двух высокодуховных людей, которые сидят на терассе, к примеру, своей дачи или хоть в пляжном кафе европейского курорта. Всё равно где, на самом деле. Он с томиком Витгенштейна, она в позе лотоса или в приветствии солнцу. И нет у них, разумеется, никакого телевизора...

Что-то я и правда увлеклась!

Так вот. Стала я думать: ну хорошо, я согласна поддерживать. Я за развитие. Что и как нужно делать теперь?

Конечно, важно разговаривать о высоком. Но ведь долго о нём не поговоришь, очень утомительно!

А кроме того, пока мы разговариваем, реальность никто не отменяет. Кто-то же должен постирать вещи, сдать машину на ТО, заплатить квартплату и отвести детей на прогулку, и заработать на эту прогулку...

То есть духовное развитие случается не в вакууме, а в нашей собственной земной жизни. А здесь, как мы знаем, сложности со временем — оно заканчивается.

И если я хочу поддерживать развитие партнёра, то нужно будет периодически соглашаться и даже поддерживать его, когда он выбирает не тебя.

Не обижаться на него за это, не принимать на свой счёт, не ставить перед выбором. Не говорить: «Кто тебе дороже, в конце концов, — Витгенштейн или я?!»

Но и это ещё не всё. Потому что реальность!.. Нужно периодически брать на себя какие-то общие задачи или даже его задачи в то время, как он занят этим своим развитием.

И это происходит, когда вы слышите:
— Иди на свое обучение по гештальту, хотя и непонятно, чем вы там занимаетесь, а я посижу с детьми...

Или слышите:
— Я знаю, что тебе важна эта встреча. Я тебя подожду..

Или:
— Нестрашно, что дома нет еды, ведь у тебя завтра доклад. Давай закажем пиццу...

Если вы слышите такое и видите эту заботу, то знайте, что в этот самый момент ваш партнёр поддерживает ваше развитие.

Даже если у него при этом не очень счастливый вид. И если он, как я, понятия не имеет о том, что писал в своих трудах Витгенштейн. И не хочет с вами разговаривать об этом за ужином.

Если вы бываете с той стороны, то точно знаете, как непросто давать такую поддержку. Примерно как признать, что другой — это не ваша половинка и может делать всё, что ему взбредёт в голову...

Ирина Лопатухина — О близости и о слиянии

Есть страх, что близость — это всегда про слияние/поглощение. Растворение своей индивидуальности. Если мы решили, что будем вместе, ты просто обязан для меня все свои границы распахнуть. Стать со мной единым целым. Отказаться от своих от меня отличий и от своих желаний. Навсегда! И любые твои попытки что-то сделать по-своему будут у меня негодование и обиду вызывать.

Суррогат близости, выполняющий функцию контроля и доминирования — забота без запроса о ней с «другой стороны». В такого рода заботе есть всегда некоторое насилие и «назначение» долга благодарности. Причем форма и объем благодарности тоже «задаётся» Заботчиком.

И еще интересный параметр такого рода заботы — ее «неумолимость». «Если я решил о тебе позаботиться, то „умри все живое“, а я своё решение выполню. И добро тебе причиню!» А шевеления на той стороне и попытки хоть как-то определиться, за что и правда благодарен, а что «заберите себе, пожалуйста», воспринимаются с горчайшей обидой: «Ты меня отвергаешь! Ты передо мной виноват! Я столько всего для тебя делаю, а ты!..»

А ведь возможно и по-другому. Быть близкими, быть вместе. С осознанием своего места в этой совместности. Своего интереса к другим/другому. И при этом с осознанием своих от них/от него отличий. Границ. Без немедленного и оценивающего сравнения, без конкурентной битвы. Но и без слияния, без растворения наших противоречий и различий, без замены меня со своей индивидуальностью, своими особенностями, вкусами, на «Я+Ты forever».

Тут выручает осознание, что близость — как и любое другое состояние человека — дискретна по шкале времени. Слияние же претендует на «вечную близость». И этим очень напрягает и пугает.

Но на самом деле здесь и сейчас мы можем быть очень близки. А через 5 минут мы можем отвлечься друг от друга. Да, мы можем договориться, что какими-то занятиями мы занимаемся только друг с другом. Например, сексом. Но это вряд ли означает, что и всеми другими занятиями в жизни мы теперь должны вместе заниматься. И любить одну и ту же музыку.

Быть близким кому-то всегда немножко рискованно. Ведь можно не совпасть. Ты сейчас — «нараспашку», а ему сейчас — про этих козлов из отдела закупок ближе позлиться. Ну и ладно.
Дождемся, когда он вернется.
К вам.
Это ведь произойдет.
Потому что близость есть.
Точно знаете.

Адриана Имж:

Когда я описываю партнерские отношения, часто пишут: скучно. Да. В любви, ребята, скучно. Реально. На самом деле. Вы просто не поверите, насколько это скучно. Если со стороны смотреть.

Там для стороннего наблюдателя реально — тоска и печаль. Про это кино не снимешь. Я звоню — он берет трубку. Он звонит — я беру трубку. Он зовет в кино — я соглашаюсь. Я зову в кино ¯ он соглашается. А если не соглашаемся, то спокойно говорим, почему и передоговариваемся на другое время. Если ругаемся — миримся. И никаких там «Вы — слабое звено, прощайте!» с хлопаньем дверьми.

И оттого вся энергия идёт не в «отношения», а на внешние объекты — очень много чего хочется делать и очень много чего делается. А дом — это то место, где просто хорошо, безопасно и уютно. Не всегда, но чаще всего. И все чувства — они внутри отношений, и это невероятно интересно. Но снаружи это не понять (я уже писала об этом когда-то), потому что снаружи кажется, что это два каких-то унылых чувака.

А вот в созависимости огромное количество энергии. Там для стороннего наблюдателя просто пир для глаз. И вся эта энергия направлена вовнутрь. Из неё ничего не рождается. Но это количество энергии и кажется жизнью. Дает ощущение: что-то происходит. И фиг с ним, что происходит какая-то ересь. Зато так много событий, так много приключений.

Есть о чем подругам рассказать: он сначала с кем-то подрался, потом с кем-то переспал, потом отвез меня на аборт, потому что не готов к ребенку, потом съел каких-то несовместимых наркотиков и чуть не умер, потом взял мои деньги и потратил их на покупку китайской горной гряды, а я, я-то молодец, я-то всё это терплю и страдаю, правда... порезала его кредитку, вышвырнула на мороз его гитару, три раза обозвала его импотентом, проколола презерватив, чтобы удержать его ребенком, и пять раз наглоталась разнообразных таблеток, разрезала себе вены и застрелила его собаку.

Согласитесь, вот он — сюжет для фильма. А я всего-то собрала две реальные истории в одну. И в это было закручено огромное количество других людей — кто-то возил собаку к ветеринару, кто-то занимал деньги, чтобы что-то купить после того, как он их все взял, кто держал дверь, пока он, обожравшись наркотиков, ломился в квартиру, кто-то собирал деньги на аборт, и все — слушали и жалели. Никто не остался без дела. Красота.

Полина Гавердовская — «О слиянии»

Говоря о механизмах прерывания, придется говорить и о слиянии, а это сложнее всего: оно неинтересное. Я его не люблю, рассказывать про него скучно, показывать студентам демонстрационные сессии про слияние труднее всего. Потому, что нет гарантии, что повезет и будет в сессии материал, наглядно показывающий работу со слиянием, ведь слияние само по себе совершенно не наглядное. Слияние — это как раз, когда ничего и нет. Представьте теперь, как его показывать?

Слияние — это начало. Когда меня — Меня! — ещё не существует. Отногенетически и символически слияние связано с самыми ранними процессами, когда мы были так малы, что не отделяли себя еще ни от матери, ни от мира. Да и по названию ясно: слияние — это какое-то такое состояние, когда нет границ.

Слияние связано с одиночеством, ответственностью и свободой. Это центральный момент всей концепции. Представьте себе: на одной чаше весов Одиночество, Свобода и Ответственность, а на другой Слияние. И Слияние перевешивает!

Слияние — это когда я жертвую собой ради тебя, ради того, чтобы не разлепляться с тобой. Ради иллюзии «вечной» жизни и вечной «любви». Ради возможности не решать, не быть ответственным. Ради тебя позади (и вокруг) меня, ради теплого, мягкого чего-то. Чего-то бОльшего, чем я. Ради огромного аморфного Мы. Которое было раньше меня, и с которым так не хочется расставаться.

Это примерно так: Мы будем делать это потому, что ты так хочешь. Мы не будем ничего делать потому, что ты так не хочешь. Потому, что если выяснится, что между нами есть различие, оно может означать мой уход, твой гнев и мое одиночество. А одиночество означает, что дальше уже я сам буду вынужден решать, что мне делать, куда идти, и мне самому придется нести ответственность за результат. А это страшно.

Состояние слияния — это как бы длящееся обещание самому себе, что смерти не будет. Ведь то, чего нет, не может исчезнуть. На самом деле, конечно, может, исчезают же эмбироны, решившие не продолжать. Но вряд ли они успевают ощутить экзистенциальное одиночество.

Выход из слияния возможен через признание своей отдельности, за которым молниеносно следует признание одиночества, свободы и всех остальных, недоступных до того пронзительных радостей.

Утешиться здесь можно только одним способом: если одиночество — это холодно и печально, то свобода — это приятное ощущение в ступнях, опирающихся на землю. Когда слияние рассеивается, можно идти куда хочешь. Потому, что не осталось никого, кто может спасти тебя от свободы (она же смерть и ответственность, но это уже слишком для короткой заметки про неинтересное слияние).

Мелоди Битти – «Спасать или спасаться»

Я полагаю, что наша низкая самооценка или ненависть к себе связаны со всеми аспектами нашей созависимости: с мученичеством, отказом радоваться жизни; с трудоголизмом, поддержанием такой степени занятости, что мы не способны наслаждаться жизнью; с перфекционизмом, не позволяющим нам получать удовольствие от того, что мы делаем, или хотя бы хорошо к этому относиться; с прокрастинацией, погружением в глубины вины и неуверенности в себе; с предотвращением близости с другими людьми, бегством из отношений, избеганием обязательств, упорствованием в деструктивных отношениях; с завязыванием отношений с людьми, которые нам не подходят, и избеганием людей, которые нам подходят.

Мы умеем находить бесконечные способы самоистязания: переедание, пренебрежение своими потребностями, сравнение и состязание с другими людьми, обсессия, застревание на болезненных воспоминаниях или воображение болезненных сцен будущего. Мы думаем: «Что, если она снова будет пить? Что, если у него интрижка на стороне? Что, если наш дом уничтожит ураган?» Этот подход «что, если» всегда обеспечивает нам лошадиную дозу страха. Мы пугаем себя, а потом удивляемся, почему мы так напуганы.

Фёдор Коноров

Соблазнять и добиваться – это две разные позиции.

В первой человек не стыдится своего стремления к другому. Само это стремление ощущается скорее как нечто приятное, наполняющее энергией. Из этой позиции можно создавать игру, увлекаться этой игрой и приглашать другого к этой приятной игре.

Во второй позиции собственное стремление к другому ощущается как постыдная нуждаемость. Из этого состояния невозможно играть и воспринимать другого как равного партнера в этой игре.

Стыд толкает к тому, чтобы скрывать свою симпатию, влечение и тогда единственным способ приблизиться становится такой способ в котором только другой делает шаги мне на встречу. Для этого его нужно заманить, обхитрить, привязать, спровоцировать. Естественно, что чем лучше удается манипулировать другим, тем меньше становится к нему уважения, а следом за этим и интереса.

Обида глазами теории объектных отношений (из книги Джона Стайнера «Психологические убежища»)

Ещё одним препятствием на пути работы горевания является обида. Джон Стайнер даже называет обиду психологическим убежищем, в которое прячется пациент.

От чего? С чем боится встретится пациент, когда фиксируется на обиде? Что скрывается за обидой?
Ненависть, желание атаковать и уничтожить объект и следующее за этим чувство вины.

Какая то часть души пациента отлично знает о наличии этих переживаний. Но не решается встретиться с ними. В сессии я не раз слышу от пациентов, которые проходят через процесс расставания и утраты: «Я не могу на него (на нее) разозлиться. Я нахожусь будто бы в подвисшем состоянии».

Страх интенсивного и открытого выражения ненависти приводит к хроническому состоянию, в котором внутренний объект (отражение внешнего утраченного объекта) не разрушается и ему не позволяют умереть в психическом пациента.

Вместо этого в состоянии хронической обиды этот внутренний объект истязают, ломают и удерживают в полумертвом состоянии в психике. Пациент и не осуществляет месть – и не отказывается от неё. Вот эта вот хроническая обида и хроническая неудовлетворенность впоследствии приводят к сохранению чрезвычайно крепкой связи с объектом, который должен остаться в живых (в психическом), хоть и изломанным и изуродованным. Чтобы этот процесс – ломания и уродования, но «сохранения в живых» – мог продолжаться.

Обида и недовольство обеспечивают пациенту объект внимания и цель: пациент как будто «вскармливает» свою обиду, бередя старые нарциссические раны.

По мнению британских аналитиков, истоками хронической обиды могут быть очень ранние травматичные переживания — конкретные условия детства, в которых пациент чувствовал себя преданным и обиженным. И ровно точно так же — преданным и обиженным —чувствует себя пациент во время разрыва (развода) с объектом утраты. Копия ранних переживаний. Старые болезненные переживания поднимаются со дна души и сливаются с актуальными переживаниями.

Открывается старая рана, которая настолько инвестирована нарциссизмом, что отрицается возможность её заживления. Пациент убеждён, что обидевшие его объекты настолько плохие, что простить их невозможно. В то же время переполняющая психическое [пространство] собственная ненависть пациента настолько сильна, что она может быть разрушительной и непростительной. Поэтому чтобы не встретиться с этой ненавистью и следующим за ней чувством вины, пациент замыкается в хронической обиде — в психическом убежище, которое отводит от проработки утраты.

Пациент лелеет нанесенный ему ущерб, чтобы поддерживать в себе незатухающее чувство несправедливости. Обида помогает избежать чувств ненависти и вины. Это приводит к ситуации застревания в страданиях и к блокировке анализа.

Пациент будто бы озабочен будущим: его страдание в настоящем мазохистически продлевается и он живет с надеждой, что в будущем справедливость восторжествует и он будет отмщен.

Обида и надежда на сатисфакцию становятся защитой от текущей реальности. Защитой от ненависти. Защитой от переживания утраты. И, в результате, помехой скорби. Помехой развитию.