Наткнулся на такую колонку в Guardian журналистки, сценаристки и писательницы Каролины Вюрфель — про то, что немцы не умеют отвечать на вопрос «Как дела?»

Мне кажется, что эта проблема русским знакома — расстерянность, когда тебя спрашивают «How are you?» и неловкость, когда ты не понимаешь, насколько нужно раскрываться, насколько нет и вообще норм ли говорить про себя. А вторая знакомая вещь — это объяснять что-то, происходящее сейчас, событиями 80-летней давности. Почитайте:

В начале осени, за пиццей и вином, я беседовала с близким другом. Он турок. Мы находились в Айвалыке, небольшом городке на побережье Эгейского моря в Турции, и обсуждали культурные особенности, когда он внезапно замолчал и посмотрел на меня. « Знаешь что? — сказал он. — Когда я спрашиваю тебя, как у тебя дела, ты никогда не отвечаешь по-настоящему. Ты сразу уходишь в метапространство — говоришь о политике или о более важных вещах, которые тебя беспокоят, — но никогда не говоришь, как у тебя на самом деле дела».

С тех пор я размышляю над его замечанием, мысленно споря, верно ли это, и недавно пришла к выводу, что, к сожалению, он был прав.

Как бы мне ни хотелось, чтобы меня считали легким в общении человеком, вопрос «Как у тебя дела?» вызывает у меня сильный стресс. Я замораживаюсь, когда мне задают этот вопрос, и хотела бы просто обойти его стороной. Мне было бы стыдно погрузиться в глубокий анализ своего состояния — что, по секрету, именно то, что я бы хотела сделать. Но это может быть слишком тяжело для собеседника и невежливо — не говоря уже о том, что несправедливо обременять его своими внутренними проблемами. (Меня воспитывали родители, ориентированные на потребности. Меня учили сжимать ягодицы, продолжать идти, оставаться рациональной и видеть вещи такими, какие они есть: мрачными и сложными).

Из хорошего: я не питаю иллюзий, что я единственная такая. Мое странное отношение к этому вопросу, как я подозреваю, является феноменом немецкой культуры. Как бы я ни презирала обобщения и расплывчатые разговоры о коллективном «мы», в этом случае речь идет о нас.

В большинстве стран, с которыми я знакома, например, в Турции или Великобритании, люди приветствуют друг друга вежливым: «Здравствуйте, как поживаете?» Никто не ожидает подробного ответа, только дружеское, безобидное: «Хорошо, а вы?» Это скорее социальная смазка или ритуал, чем реальный запрос информации. Но в Германии «Как поживаете?» — это не просто вопрос. Это своего рода каверзный вопрос. «Хорошо» считается нереальным, наивным, поверхностным, иллюзорным и, прежде всего, нечестным ответом. Кому на самом деле хорошо? Мы чувствуем себя обязанными ответить правдиво, одновременно решая, насколько раскрыться и насколько быть честными, не потеряв при этом лицо.

Типичный диалог поэтому звучит примерно так:

«Как дела?»

«Ах. Я в порядке...» (пауза) «Ну...» (вздох) «Вообще-то... вы видели, что творится в новостях?»

Мы отвлекаемся, запинаемся, бормочем. Почему?

Вот моя теория: мы испытываем глубокое отвращение к тому, чтобы показаться уязвимыми, и подозрительно относимся к поверхностности. Мы не можем сказать что-то только для поддержания хорошей атмосферы. Все должно быть серьезно.

Некоторые могут сказать, что эта одержимость глубиной — это хорошо: никаких фальшивых улыбок, никакой пустой вежливости — и, прежде всего, точность. Немецкий язык способен передать целый внутренний мир одним словом. У кого еще есть Weltschmerz (печаль или меланхолия по поводу состояния мира) или Geborgenheit (чувство безопасности и тепла)?

Но действительно ли эти слова служат для выражения эмоционального состояния — или же они скорее являются крепостью, за которой мы прячемся, чтобы не показывать своих настоящих чувств?

Мой друг, с которым я ела пиццу в Айвалыке, тоже напомнил мне об этом. Какой смысл в этих красивых словах, если ты их не чувствуешь? Чувствовать и обладать, как он с серьезным лицом заметил, — это две совершенно разные вещи.
За годы работы журналистом я брала интервью у многих писательниц и художниц, выросших в Германии в 1930-х и 1940-х годах. Многие из них рассказывали мне, что в их детстве вопрос «Как дела?» не существовал — его никто никогда не задавал. Я думаю, что наша проблема с этим вопросом является межпоколенческим наследием. Она связана с разрушениями первой половины XX века и с тем, что часто называют немецким страхом — коллективной склонностью к тревоге, пессимизму и чрезмерной осторожности. Она несет в себе отголоски стыда и послевоенной вины и мешает нам открываться, рисковать и — что наиболее показательно — высказываться, когда это важно.
Ирония заключается в том, что мы любим публично говорить о Vergangenheitsbewältigung — официальной политике «примирения с прошлым». Но мы редко обсуждаем, как жестокая история преступлений нацистской Германии и двух мировых войн сформировала нас эмоционально до сегодняшнего дня. Поэтому, в некотором смысле, неудивительно, что я — что мы — не можем правильно ответить на вопрос «Как дела?». У нас есть проблемы.

Автор Хайке Гайслер в своем недавнем эссе «Arbeiten» (На работу) также размышляет об этом сложной вопросе. «Чувство подавленности, которое я иногда испытываю, когда пытаюсь ответить на этот вопрос, и понимаю: я не знаю. Я даже не хочу знать. Я предпочитаю не отвечать. То, что когда-то считалось банальным вопросом, теперь обременено другим обвинением: на него невозможно ответить — никто не может на него ответить. Отвечать на него стало актом усилия, заявлением о своей позиции, признанием того, что ты за или против чего-то».

Это печальное положение дел. Потому что наше нежелание отвечать на этот вопрос означает, что нас воспринимают как холодных, сдержанных, всегда немного отстраненных. Мы продолжаем упускать возможность легких, теплых, повседневных контактов с другими людьми. А эти мелкие, обычные нюансы имеют значение. Это то, что вы ощущаете в первую очередь при встрече: не глубину, а атмосферу — то, как вы себя чувствуете после краткого общения с кем-то.
Поэтому я возлагаю надежды на молодое поколение — тех, кто благодаря все еще в некоторой степени сохранившейся системе здравоохранения Германии имеет доступ к терапии и действительно ею пользуется. Они умеют свободно выражать свои мысли и высмеивают старую идею о том, что нужно «сжать ягодицы и продолжать, несмотря ни на что».

Они тоже не могут сказать «Я хорошо», но проговаривают все остальное — свои чувства, заботы, самоанализ. С моей точки зрения миллениала, это кажется гораздо более здоровым и искренним подходом. Когда мы собираемся с друзьями на Рождество и Новый год, возможно, нам тоже стоит перестать быть настороже и признать недостатки, которые мы поколениями пытались скрыть. Что может случиться в худшем случае?

Что совершенно поменялось после эмиграции 2022 года, так это восприятие русского языка на улицах разных городов.

Я хорошо помню это ощущение давнее дурацкое и неловкое — приезжаешь за границу, слышишь русскую речь, хочется спрятаться. Сейчас совершенно не так. Я почти всегда радуюсь русскому языку, когда слышу (а слышу я его очень часто). Что еще изменилось — это мне стали гораздо более заметны выговоры. Точнее, мне стал гораздо лучше слышен, скажем так, московский или, возможно, московско-петербургский выговор — конечно, многие скажут, что это разный выговор, но не уверен, что сейчас это уже так. Я даже не знаю, чем этот выговор отличается, но он слышится в каких-то микродеталях). И вот я когда его слышу от молодых людей, мне становится очень тепло.

Не в смысле я хочу сразу лезть обниматься (к тому же всегда есть ненулевая вероятность, что тебя узнают, причем, опять же, не факт, что для тех, кто тебя узнал, это радостная встреча), но просто сразу включается эмоция «мы ту не одни». И если в этот момент было одиноко, становится не так одиноко.

Есть у вас такое? Не про московский выговор, а про родной вам выговор.

1959 год. Западнонемецкие школьники рассказывают, что они знают о Гитлере.

Это отрывок из передачи Гессенского телерадио, она не про Гитлера, а про то, что немецкие школьники не знают ничего про Германию, можете посмотреть, замечательное рождественское кино (нет)!

Про то, что немцы думали про нацизм и Гитлера в 1950-е, хорошо написано в книге, которую я пересказал недавно.

Тбилиси не Берлин

В Берлине все сложно, в Тбилиси все просто. В Тбилиси нет документов, налогов и, возможно, будущего. С другой стороны, про что мы знаем про берлинское будущее и про будущее вообще?

В Берлине нет солнца, в Тбилиси солнце каждый день. Холодно, тепло, неважно, солнце всегда и темнеет на полтора часа позже.

В Берлине ты эмигрант, в Тбилиси гость. Жданный или нет, зависит от ситуации. Но уровень заметности совершенно разный. Гость кто-то, эмигрант вообще неясно кто.

В Берлине ты восточный европеец, в Тбилиси ты россиянин. Эффекты эти статусы тоже имеют разные, в зависимости от ситуации и встречаемых людей.

Из Тбилиси уезжают, в Берлине думают, зачем приехали.

В Берлине нет Москвы, в Тбилиси она повсюду: от рейсов в аэропорту, до вайлберис с озоном и московских номеров на машинах и московских гостей в банях и ресторанах.

В Берлине предсказуемо, в Тбилиси непредсказуемо. Пустят ли в следующий раз через границу? Можно ли вообще сюда лететь? Что здесь вообще дальше будет? Не дают ответа.

В Берлине ты дома, в Тбилиси ты дома. Но в Берлине ты не дома и в Тбилиси ты не дома.

(все субъективно)

Ну что, этот канал прожил свой первый полный год. Спасибо, что были с нами.

Расскажите в комментариях, почему читаете: что нравится, что бесит. Мне будет интересно, приятно и полезно это прочитать.

Этот канал я завёл когда-то для нескольких целей:

1. Чтобы он помогал мне разбираться с Германией. Дело в том, что разбираться с ней довольно сложно и не всегда получается себя мотивировать. Ну, вы знаете. А когда есть канал, то, с одной стороны, просто интереснее, а с другой — ты как будто не один во всём этом разбираешься.

2. Чтобы больше не писать ни о чём другом. В какой-то момент высказываться по любым поводам стало настолько токсично, бессмысленно и контрпродуктивно, что я решил спрятаться в Германии: вот я ничерта про неё не понимаю — буду разбираться и не буду брать на себя слишком много. В целом сработало. А когда не срабатывало и прибегали толпы людей не почитать, а поговнить, в дело вступал наш добрый друг-лесник по имени Массовый Бан.

3. В следующем году я думаю расширить сферу интересов канала. Недавно мы были в гостях, и одна наша знакомая сказала: «Ребята, вы же понимаете, что вы живёте не в Берлине, а в Европе?» Эта фраза подействовала на меня неожиданно мощно: я же привык всю жизнь жить в городе. Вот я жил в Москве — всё происходило в Москве. Иногда можно было куда-то выехать, конечно, но я всё равно думал городом. А Европа гораздо более децентрализована. Везде что-то происходит, и почти куда угодно можно добраться — обычно быстро, просто и недорого.

К чему я это: да, я живу в Берлине, но вообще-то — в Европе. И мне интересно, что это у нас за жизнь такая в этой Европе: гораздо более сложной, чем нам казалось, когда мы были туристами, но всё равно невероятной, свободной и прекрасной. Мне интересно, как живут те, кто уехал в последние годы — в Польше, Англии, Испании, Чехии, Франции, Нидерландах. Всё это очень разное, и эмигрантский опыт в этих странах тоже разный, но кажется, что в наших новых жизнях сейчас намного больше общего, чем между мной и моими оставшимися друзьями в Москве — как бы грустно это ни было.

Короче, Immigrant всё ещё der, но, может быть, станет немного и the, и l’, и el, и ten, и de — дальше по списку. Может даже с вашей помощью. Посмотрим. Никакого плана на самом деле нет, это я себе отрезаю пути к отступлению.

С наступающими! И прошедшими! Херцлихен глюквунш (какое зубодробительное все-таки поздравление)

Иду в режиме 4-й берлинец года, а устраивает!

Ну че там у вас, Берлин? Читаю онлайн тагесшпигеля. В городе 4300 полицейский, легко ранено 9 сотрудников, задержаны 100 человек, конфисковано 220 000… хотел назвать петардами, но тагесшпигель это называет взрывными устройствами.

Кидайте в комменты, что в городе творится

С новым годом дорогие берлинцы и неберлинцы!

Я вам желаю, чтобы в следующем году в вашей жизни было меньше бюрократии и больше легкости.

Чтобы немецкий язык (а если вы учите другой, то другой) для вас был все меньше источником стресса и все больше возможностью открывать новый мир.

Чтобы бабблы лопались и новые связи появлялись.

Чтобы нахождение новых друзей было радостью, а не стрессом.

Чтобы квартиры находились и постоянные контракты подписывались.

Чтобы дети детям было в кайф — с вами, в классных садах, школах и университетах.

Чтобы работа работалась, а если ее нет, находилась и не на сотое отправленное резюме, а на десятое.

Чтобы место, где вы живете, все больше хотелось назвать домом.

Чтобы когда грустно, было не страшно, а когда одиноко, было с кем это разделить.

Чтобы оптимизма было больше, чем пессимизма.

Чтобы, кто ждет постоянные документы, получил их.

Чтобы, кто ждет временные документы, получил их.

Чтобы, кто думает про документы, смог перестать думать про документы.

Чтобы мир открывался, а не закрывался

Чтобы вы видели близких людей, которые далеко.

Чтобы, когда вам делают замечание, это было смешно, а не обидно.

Чтобы были хорошие новости.

Чтобы поезда не опаздывали, но это невозможно поэтому чтобы опаздывали не ваши.

Чтобы было больше опор и уверенности и чтобы вы были в мире с собой.

Чтобы наступил мир.

С новым годом!

Так, ну сообщают, что Новый год в Берлине прошел лучше, чем обычно, даже неплохо. Что это значит по берлинским меркам? Цитирую тагесшпигель:

Берлинский травмпункт сообщил о 30 пациентах «с частично тяжелыми травмами рук, включая частичную или полную ампутацию пальцев или частей руки». И: «Особенно печально то, что среди них снова восемь детей, чья жизнь навсегда изменилась из-за этих тяжелых травм». Ожидается, что число пострадавших будет расти.

24 полицейских получили легкие травмы в результате взрывов петард или сопротивления подозреваемых. Полиция временно задержала около 400 подозреваемых. А в канун Нового года и в ночь на Новый год было конфисковано еще несколько килограммы незаконных пиротехнических изделий.

Я так понял, победителем по адовости фейерверков прошлой ночью можно считать Нидерланды. Там все было как в последний раз, только «как» лишнее — со следующего года частные фейерверки в стране запрещены. Но итог ночи такой: столкновения с полицией, коктейли молотова в городе Бреда и сожженная церковь (!!) в Амстердаме.

Что еще? В Билефельде погибли два человека, в Гамбурге 10 раненых полицейских, в Лейпциге столкновения с полицией.

Но все это не идет ни в какое сравнение с ужасом в Швейцарии, там просто хромая лошадь случилась: пожар в баре на горнолыжном курорте, десятки погибших, сотня с тяжелыми травмами, кошмар.

Фото горящей церкви в Амстере: Remko de Waal/ imago images

Похвастаюсь своей осознанностью. Я не праздновал новый год дома и ничего не готовил. Но я заранее подумал про 1 января и заказал накануне холодец и оливье и теперь 1 января я открыл их и ем. Я считаю, что это настоящий поступок взрослого человека, который думает наперед и что такая мудрость приходит с годами.

Давайте составлять new year resolutions (простите, Neujahrsvorsätze) для немецкой жизни! Я первый начинаю:

1. Перестать прятаться от общения с незнакомыми и малознакомыми людьми (на это совсем не было сил). Город — это люди, все остальное не так важно. Я хочу, чтобы в конце года у меня появились новые хорошие знакомства с людьми, которые говорят на разных языках. И с которыми я регулярно вижусь.

2. Завести рутинные регулярные занятия, которые делают жизнь веселее. Чтобы не от случаю к случаю, а регулярности.

3. Найти дело, большое или маленькое, но связанное с Берлином или хотя бы с Европой. Чтобы было ощущение ежедневного созидания.

4. Почувствовать, что не немецкая бюрократия владеет мной, а я ей. Понять основы и не просыпаться в тревожных приступах из-за продления внж, налоговой декларации или попыток понять, как работают страховки. Наверняка это whishful thinking, но я понял, что эта часть настолько отравляет мою жизнь и мое эмоциональное здоровье и очень портит отношения со страной, в которой, я живу. С этим надо что-то делать, так нельзя.

5. Устроить какое-то публичное мероприятие (или серию), куда вас всех позвать — и чтобы оно вам еще и понравилось.

Удалил пост, потому что не для этого канала и хочется более развернуто сформулировать (если захочется)

Пост про Венесуэлу, попытка номер два

Если убирать эмоции (кому они нужны) и не тратить времени на похороны международного права, то напишу вот что.

Какое-то время назад я хотел разобраться в сложной истории диктаторских режимов в Латинской Америке и почитал книгу под названием с говорящим названием Dictatorship in South America — там много про непосредственную роль Штатов. Дело было давно и я ее не дочитал, кажется, но у меня несколько отрывков выписано, закину сюда:

Политика США в Латинской Америке во время холодной войны различалась по своему характеру и степени.

В Карибском бассейне и Центральной Америке Соединенные Штаты часто прибегали к прямому вмешательству, например, организовав военный переворот, в результате которого был свергнут реформаторский президент Гватемалы Хакобо Арбенс (1954 г.), а также вторжения в Доминиканскую Республику (1965 г.), Гренаду (1983 г.) и Панаму (1989 г.), а также неудавшееся вторжение на Кубу (1961 г.).

Южноамериканские страны не находились под прямым влиянием Соединенных Штатов. Поскольку Соединенные Штаты не могли навязывать свои цели столь прямо, они действовали через союзников в вооруженных силах, а также через внутренние и международные бизнес-группы. Американские компании стали представителями внешней политики США: Ford и General Motors финансировали тайную полицию и эскадроны смерти в Аргентине и Бразилии. International Telephone and Telegraph (ITT) поддерживала группы, стремившиеся свергнуть Альенде в Чили.

Ключевой фигурой в отношениях США с южноамериканскими диктаторами был Генри Киссинджер, архитектор внешней политики США при президентах Ричарде Никсоне и Джеральде Форде (1969–77). Киссинджер рассматривал диктатуры в Аргентине, Бразилии и Чили как средство продвижения интересов США. Он координировал «невидимую блокаду» против правительства Сальвадора Альенде в Чили (1970–1973) и участвовал в заговоре с целью его свержения.

После военного переворота 1973 года Киссинджер в частном порядке заверил чилийского диктатора Аугусто Пиночета, что его правительство не обеспокоено нарушениями прав человека, совершаемыми новым режимом.

Когда в 1976 году военная хунта захватила власть в Аргентине, Киссинджер призвал генералов быстро провести свою волну террора, пока не усилилась международная оппозиция.

Когда бразильский генерал Эмилио Гарастазу Медичи (1969–1974) посетил Вашингтон в разгар репрессий бразильской диктатуры против оппозиции, Киссинджер заявил, что Латинская Америка последует за Бразилией.

Когда президент Никсон узнал, что Аленде был избран, он ударил по столу и несколько раз пробормотал: «Этот сукин сын!» Советник по национальной безопасности Генри Киссинджер заметил: «Я не понимаю, почему мы должны позволить стране стать марксистской только потому, что ее народ безответственен».

(Мадуро при этом не жалко вообще)

Такая позиция меня устраивает. Выбираю ее!

А есть кто с юга Берлина, кто попал в блекаут? Расскажите, как вы там поживаете

Читаю в Экономисте про Брекзит (пейвол, но подарочная ссылка):

«Экономические последствия стали более очевидными. Британское Бюро бюджетной ответственности, контролирующее финансы страны, придерживается оценки, что Brexit привел к снижению ВВП Великобритании на 4% по сравнению с тем, каким он был бы, если бы Brexit не произошел. Новая оценка Национального бюро экономических исследований США пришла к выводу, что ущерб был еще больше. И вместо того, чтобы привести к снижению иммиграции, общее число иммигрантов резко возросло».

Странная конечно история. Вспоминаю в таких случаях, как стоял в Берлине на паспортом контроле с пожилой британской парой, и он ей говорит: «Вот э блади вейст оф тайм!» — а я думаю «Велкам ту зе клаб»

Не буду подробно рассказывать про берлинский блекаут (если не знаете — поджог, из-за которого 35 000 домохозяйств будут без света и, насколько я понял, отопления до четверга. Не ходят сбаны, не работает мобильная связь и интернет), для этого читайте тагессшпигель/волну/генау. Но про причину поджога знаете? Леворадикальная группировка Вулкан взяла на себя ответственность: говорит, бедными сорян, богатых не жалеем.

Одно из открытий берлинской жизни — встреча с леворадикальным активизмом (не уверен, что активизм правильное слово). Я привык жить в мире, где радикалы почти всегда правые, ну и они для меня выродки полные, а левый радикализм это что-то сказочное из прошлого (понятно, что были разные ультралевые, но они, как я это запомнил, в основном захватывали приемные фсб). А тут, боже! Заливают краской кафе и требуют отдать почти всю собственность сотрудникам, спускаем шины бензиновым джипам, приклеиваем себя к асфальту (это, наверное, самое невинное), сжигаем критическую инфраструктуру. Понятно, что в Германии левый радикализм имеет давнюю историю, но своими глазами это видеть в регулярном режиме — блин, ну странно конечно. Точнее, просто дичь.

Бедные извините, богатые страдайте. Опасные идиоты.

Вынесу из комментов:

«там бедные застряли в районе новостроек на окраине без лифта и связи на высоких этажах. много пожилых, которым не хватает мобильности и технической смекалки, как дать о себе знать. сорян это вот им. а богатые сидят без света в ваннзее и целендорфе - и у них отказали все системы сигнализаций, непонятно, то ли сидеть дома и мерзнуть, то ли плюнуть на все и уехать. но если оставаться и сторожить добро - даже полицию не вызовешь, если что. и даже на машине не свалишь - двери гаражей заблокированы.»