Великий дуб в Абрамцево

Угадайте, кто это?

ПЕРВОЗВАННЫМ

В том краю, где река Танаис
Прозвенела славянским Доном 
Первозванные, кровью ее окрестив,
Поднимались и падали в омут.

Невозможной войны
Где вина без вины
И свои отравили колодцы.

Столько лет рыбаки
Заводили садки
В студенистые воды Азова
И вставали полки
У великой реки
Из костей, что посеяла снова

Эта шлюха-война, 
Ее танец без сна
А движенья пьянят и лелеют
Лорелея она, Саломея.

Джентльмены четырнадцатого,
Герои горящих окраин,
И зачем я вас знаю?
Затем, что узнают
Ленинград и Москва,
Старых улиц молва,
Камни Пскова, амурские волны.

Ряд крестов под горой
Но грохочет прибой:
Артиллерия ровно расстелет.
Мы приходим волной,
Неизбежной судьбой
Что всегда возвращает свой берег.

И вину той войны
Словно хлеб, разделив
Я тебя, первозванного, вспомню:

Как идёшь ты, босой
Задавая строй
По стерне, в стране
Где сам крест - косой

Не знаю, как описать сегодняшний день. Поехали в Лавру, оттуда в Абрамцево, читали стихи, потом ходили на экскурсию в главный усадебный дом - не передаёт главного: я провел день с друзьями, с теми, кто мне дорог.

В подвале пленные и беженцы в лесу.
Выводит сын старуху-мать в росу,
Отец ведет семью на автостраду.
Стреляет враг по детям из ствола.
И прочит в гауляйтеры села
Себя Иуда, продающий зраду.

Кидают пленных в кузов через верх.
В лесу старух пятнадцать человек.
Детей и мать берет на борт попутка.
Тот срочник, что два дня село держал,
Скрывается в садах. А кто стяжал
Себе деньжат, потом закончит жутко.

Убитые в домах и по дворам.
Сын с матерью-старухой по долам,
По весям, через мост выходят к нашим.
И новый варвар с зигом на стволе
Идет враскачку по моей земле,
Хозяйской синей ленточкой украшен.

Всего три дня даёт себе Господь
Спасти не человечество, а хоть
Вот эти села курской лесостепи.
Заходят в сад несущие огонь,
Смеясь, сажают срочничка на цепи.
Но, разжимая влажную ладонь,
Он попирает смерть.
И пусто в склепе.

Арсений ТАРКОВСКИЙ
(1907, Елисаветград, Херсонская губерния РИ - 1989, Москва)

СУББОТА, 21 ИЮНЯ

Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.

Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.

Мне вон тому сказать необходимо:
«Иди сюда, и смерть промчится мимо».

Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, и кто умрет в плену,

И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем,

И сам я видел вражеских солдат,
Уже заполонивших Сталинград,

И видел я, как русская пехота
Штурмует Бранденбургские ворота.

Что до врага, то все известно мне,
Как ни одной разведке на войне.

Я говорю — не слушают, не слышат,
Несут цветы, субботним ветром дышат,

Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.

И я уже не помню сам, откуда
Пришел сюда и что случилось чудо.

Я все забыл. В окне еще светло,
И накрест не заклеено стекло.
1945 


ЗЕМЛЯ

За то, что на свете я жил неумело,
За то, что не кривдой служил я тебе,
За то, что имел небессмертное тело,
Я дивной твоей сопричастен судьбе.

К тебе, истомившись, потянутся руки
С такой наболевшей любовью обнять,
Я снова пойду за Великие Луки,
Чтоб снова мне крестные муки принять.

И грязь на дорогах твоих несладима,
И тощая глина твоя солона.
Слезами солдатскими будешь xранима
И вдовьей смертельною скорбью сильна.
1944

ИВАНОВА ИВА

Иван до войны проходил у ручья,
Где выросла ива неведомо чья.

Не знали, зачем на ручей налегла,
А это Иванова ива была.

В своей плащ-палатке, убитый в бою,
Иван возвратился под иву свою.

Иванова ива,
Иванова ива,
Как белая лодка, плывет по ручью.
1958

***

Перечёркивая дюны,
выйдёшь к морю прямиком.
Золотые сосен струны
чуть гудят под ветерком.

Море шлёпает волною,
небо – сине, как всегда,
и горит над головою
ярко-жёлтая звезда.

Где-то там, вдали, барашком
убегает катерок.
И линялою рубашкой
облаков лежит творог.

Всё как прежде. Всё как надо.
Берег, море и волна.
И почти запанибрата
с солнцем рыжая сосна.

И ты впитываешь воздух,
это море и песок,
трясогузок длиннохвостых
возле кромки прыг-поскок.

И так ясно всё. И больно.
Горизонт предельно чист.
И густеет воздух смольный
так, что даже золотист.

***
Сначала было слово и это слово было "приказ"
И лесополки рая ждали своего искусителя
Любопытные птицы смотрели на нас.
Сперва не стало ротного, потом его заместителя.

И звезды были странными, яркими и нервными
Звезды излучали ярость чужих глаз
Кто-то решил, чтобы мы были первыми
Кто-то всё время решает за нас

Послушайте кто-то, сойдите со своего портрета
Пускай он пустым на стене качается
И привезите нам ещё немного лета
А то оно тоже уже кончается

Шимилин

@elpicahielo

Андрей, Пироскаф на букву П. ещё два года назад переживал за то, как будет смотреть в глаза условной Волге условный Караулов после того, как спецоперация независимо чем закончится.

То есть, как будут смотреть в глаза авторы, поддержавшие страну, авторам, пожелавшим ей скорейшего поражения.

Андрей, Пироскафу на букву П. со всем своим патриотизмом совершенно наплевать, чем закончится спецоперация, плавно переходящая в третью мировую. Ему до сих пор невдомёк, что мы в той ситуации, когда в скором времени может оказаться так, что смотреть будет некому или не на кого.

Его беспокоит наличие двух мягких стульев под задницей, на которых он будет всю дорогу сидеть, как в театре, и наблюдать за происходящим, периодически аплодируя условной Волге, как она разделывается с условным Карауловым.

Чтобы не так печально было, хороших людей вам в ленту. Любите ближних, бейте дальних, иначе дальние побьют вас вместе с ближними. По-другому теперь никак. Не получится. На сегодня всё. Высказался в полной мере.

Под рёбра обнимая, замолчу;
на горстку перца будет щей прикормка,
нестройный календарь — горит конфорка —
и кипятится вымерший январь.
Плачевна нега — всковырнёт, отпустит,
я вижу свет, который на подмостках
затеплится, когда артист на сцену
выходит сразу после перекура —
так быт худой, как морок лип осенних
рядком у школы, гонит за собою,
куски часов я шкрябаю за ленью
рабочей — от брони болит спина,
где позвонки — как пальцы перед боем.
(Я плиты поменял по БР классу
пониже), и опять куда-то еду,
волнуюсь, когда сбиты в кучу люди,
и с ПВО ловлю нутром ракету.
Хохлы достали. Те не скоро вымрут,
а если вымрут, только ведь со мной?
Переговоры, мир, какая пустошь,
какая блажь... постойте, газ и нефть
не пахнут, как солдатский туалет
с землёй и хлором — проще, чернозем,
солдатов так назвал один поэт.

Херсон, Донецк, Рубежное, деревни,
окопы, роты, дрожжевые мины,
налёты, дроны, мёртвые по списку —
пропавшие — товарищи, друзья,
контуженные, инвалиды; суки,
которые маскировались под
товарищей; еще полублатные
понятиями цедили устав.
Пьянчуги, дебоширы, карьеристы,
а дальше — тишь, и переделан список...;
слышны хлопки, но то летит не к нам,

я позабуду пыльные деревни,
примкнувшие к посёлкам остановки,
где видел минометные расчеты,
укрытые масксетью, комарьём;
увенчанные илом серебристым
пожитки из промокнувших РДшек;
колонны, марши (Боже, идиоты,
ведь можно просто рассосать машины
по трассам), что ведут всегда до фронта,
до фронта, фронта, фронта, до войны,
которую я видел в черных днях,
залатанных подсумках на ремнях,
в озлобленных глазах у командира,
что книги на потухнувших углях —
надежда, что снаряды будут мимо.
Россия — Ленин, армия — звезда:
пятиконечным лезвием проходит
у горла, полного в воде овса,
кто помнит — не погибнет в хороводе.

Я ненавижу Польшу — говорю
конкретно, потому что видел,
как польские наемники стреляют
в валящих лес ужовтневых хохлов
(один из них от снайпера подох),
тогда леса перемешались с гарью,
но был один классический подвох —
конвенцией запрещены снаряды,
напичканные фосфором по гроб.

Горит дуга под Курском, и над ней
прожектора АЭС маячат тихо;
границу обвалакивает змей,
победоносец узаконит Лихо
повторно, резво, только вот одно —
свидетелям на душу только ужас,
который, словно вшей веретено,
дорогу перематывает туже.

Осядет чёрствый свет, сгорит земля,
мешают траки пепел бытовухи,
вы проплатили участь забытья
утратой должности погонной шлюхи:
всё СНГ — родня и кровь моя.

Окраина, я помню тот пейзаж,
увиденный в советской галерее —
там не лупил по дронам патронтаж —
там были люди всех людей милее,
сейчас — дыра
и порванный блиндаж.

2024