"Погода стояла ненастная, дул резкий ветер, падали хлопья мокрого снега. В Карсской области начиналась зима. По сведениям, которые имелись у нас, турецкая армия уже думала о зимних квартирах и отступала к Карсу. Нам не зачем было так далеко углубляться в турецкую землю, и войска, отодвинувшись назад, остановились у Баш-Шурагеля. Но точно ли турки отступали к Карсу, и где они находились в данный момент — об этом, правду сказать, мы ничего не знали.

Кавалерийских разведок, в тех широких рамках, в каких оне проектируются ныне, в то время не было: драгуны считались для этого конницей слишком тяжелой, а казаков было мало, да и те заняты были беспрерывною службою. Лагерь от внезапного нападения охранялся только цепью аванпостов, да казачьими пикетами, высылавшими от себя небольшие разъезды. Под их защитой мы считали себя в безопасности. ”Ну, что ж, говорили у нас — придут турки — и слава Богу! Казаки чутьем заслышат зверя и не подпустят его близко, а нам достаточно нескольких минут, чтобы вскочить на коней и дать отпор». На этом мы и успокаивались.

Конечно, пользуясь услугами армян, можно бы было организовать целую систему шпионства и знать все, что делается в неприятельском стане, но и этот способ разведок у нас практиковался слабо. Мы были слишком мягкосердны. У нас даже явные изменники наказывались несколькими ударами нагаек, тогда как турки наводили ужас, предавая мучительной смерти всех, кого только заподозревали в шпионстве. От этого лазутчики передавали туркам все, что касалось наших войск, а нам о турках ничего не говорили. Страх смерти пересиливал любовь к блестящим червонцам. Мы даже не знали того, что вся турецкая армия стояла от нас только в одном небольшом переходе. Обнаружилось это совершенно случайно".

"За приветствиями и пожеланиями следовали расспросы о том, как и чему учили меня русские, что я видел, что слышал, словом, приходилось давать каждому посетителю полный отчет в своих действиях, от поступления в корпус до дня приезда в аул. Я, по возможности, старался удовлетворить их любопытство. У меня даже хватило терпения и смелости растолковывать слушателям некоторые физические явления, думая тем уверить их, что не даром провел я столько лет в России.

Попытка не удалась. Одни слушатели заглушали рассказ громким хохотом, другие, считая смех неуместным, только смотрели на меня весьма подозрительно: все же вместе держались крепко одного мнения, что все, чему учили меня русские, — чистейшая ложь. «Иначе и быть не может, — восклицали все хором, — ну можно ли поверить тому, что ум человеческий в состоянии постигнуть премудрые дела Аллаха... Ха! Ха! И ты поверил гяурам, что дождь и снег не Аллах посылает с неба, а что они образуются из испарений! Да не осквернятся уста мусульман таким богохульством! Да разразится молния небесная на головы тех, кто выдумал такие мерзости!»

После таких энергических восклицаний, каждый посетитель бормотал про себя какие помнил молитвы и сильно отплевывался, желая очистить свою внутренность от страшной заразы. В заключение всего изъявлялось непритворное сожаление, что дети мусульман по какому-то непонятному ослеплению кидаются добровольно в вечный огонь ада. Тут порядком досталось и тем из родителей, которые отдавали своих детей русским — «часть божьего гнева, — говорили они, — неминуемо падет на их преступные головы в день страшного суда». Досталось и покойному моему батюшке! Горько, обидно мне было слышать такие речи от любезных собратов, еще горше казалась недоверчивость их к моим словам, даже клятвам".