"За приветствиями и пожеланиями следовали расспросы о том, как и чему учили меня русские, что я видел, что слышал, словом, приходилось давать каждому посетителю полный отчет в своих действиях, от поступления в корпус до дня приезда в аул. Я, по возможности, старался удовлетворить их любопытство. У меня даже хватило терпения и смелости растолковывать слушателям некоторые физические явления, думая тем уверить их, что не даром провел я столько лет в России.

Попытка не удалась. Одни слушатели заглушали рассказ громким хохотом, другие, считая смех неуместным, только смотрели на меня весьма подозрительно: все же вместе держались крепко одного мнения, что все, чему учили меня русские, — чистейшая ложь. «Иначе и быть не может, — восклицали все хором, — ну можно ли поверить тому, что ум человеческий в состоянии постигнуть премудрые дела Аллаха... Ха! Ха! И ты поверил гяурам, что дождь и снег не Аллах посылает с неба, а что они образуются из испарений! Да не осквернятся уста мусульман таким богохульством! Да разразится молния небесная на головы тех, кто выдумал такие мерзости!»

После таких энергических восклицаний, каждый посетитель бормотал про себя какие помнил молитвы и сильно отплевывался, желая очистить свою внутренность от страшной заразы. В заключение всего изъявлялось непритворное сожаление, что дети мусульман по какому-то непонятному ослеплению кидаются добровольно в вечный огонь ада. Тут порядком досталось и тем из родителей, которые отдавали своих детей русским — «часть божьего гнева, — говорили они, — неминуемо падет на их преступные головы в день страшного суда». Досталось и покойному моему батюшке! Горько, обидно мне было слышать такие речи от любезных собратов, еще горше казалась недоверчивость их к моим словам, даже клятвам".

"Накануне Баш-Кадыкларского боя, около костра, на раскинутом ковре сидели два генерала — князь Багратион-Мухранский и князь Чавчавадзе, а около них к тому же огоньку собралось еще несколько офицеров, и в их числе находился Гаевский, разжалованный из штабс-капитанов нашего же полка. На Кавказе в то время разжалованные — если только проступки их не касались чести мундира, - свободно принимались в обществе и к их числу именно принадлежал и Гаевский. Присев к огоньку, он первый заметил, что собеседников было тринадцать человек и сказал что завтра кого-нибудь не досчитаются. «Ну, брат,— шутя заметил ему Чавчавадзе,— кто считает, того и не досчитаются». Гаевский почему то смутился, встал и побрел в свою палатку. На другой день, после битвы, опять собрался тот же кружок, но Гаевского не было. В смутном предчувствии послали искать его и нашли в Огузлах: он был смертельно ранен и лежал в агонии. Последнее слово его было: «Проклятая примета!».

Расскажу другой случай. В одном из казачьих полков служил урядником молодой юноша, родственник полкового командира. За несколько времени перед тем он купил лошадь, продававшуюся после одного из казаков, убитых под Ванецевскою мельницей. Казаки отговаривали его от этой покупки, потому что у них существует поверие, что купить за деньги лошадь, на которой убит всадник,— значит обречь самого себя на смерть. «Не послушался он бывалых людей,— говорил старый урядник — и было ему тогда Господнее видение»...

Зловещий сон приснился юноше. Он видел во сне темную комнату, заставленную множеством гробов, обрызганных и перепачканных кровью. Вдруг поднялся вихрь и гроба, сорванные сверхъестественной силой, понеслись над его головою, а один, покружившись в воздухе, тихо начал спускаться к нему на руки. В испуге юноша крепко схватил гроб и проснулся. «Я даже не знаю,— говорил он:— было ли то во сне или наяву; по крайней мере, мне казалось, что я в испуге широко раскрывал глаза и чувствовал, как каждый волос на моей голове поднимался дыбом. Когда я очнулся, я весь был в холодном поту». Сон оказался вещим и на следующий день юноша был убит пулею прямо в сердце".