«Иркутский молоточник» Никита Лыткин, приговоренный к 24 годам за серию убийств (позже срок сократили до 20 лет), умер после попытки суицида в ангарской тюрьме.

Одна из самых жутких историй, о которых я писал в Тайге.инфо. У нас был целый сюжет. Причем мы написали про самое первое их преступление раньше местных журналистов: вечером Мазур пришел в редакцию и рассказал, что у его родителей в Иркутске знакомую убили. В иркутскую полицию тогда звонил я.

Лыткина и его сообщника Артема Ануфриева арестовали, когда дядя одного из них увидел жуткие кадры на своей видеокамере, которую накануне взял племянник. «Один держал видеокамеру, второй отрезал женщине ухо, вырезал глаз, позируя оператору. А потом сбросили труп в колодец».

Теперь Лыткин тоже труп. Артем Ануфриев отбывает пожизненное заключение.

Ух ты, у «Альпины» опять новый Гладуэлл. Судя по всему, это extended edition его выступления на TEDGlobal 2011 (в роликах на сайте TED есть русские субтитры) про бомбовый прицел «Норден».

Когда в университеты поступал только, условно, один процент выпускников, школа готовила людей к жизни. А теперь готовит к поступлению в вуз.

https://www.forbes.ru/forbeslife/448057-aleksandr-auzan-forbes-ludi-ne-tak-umny-i-ne-tak-cestny-kak-nam-by-hotelos

Интервью хорошее, Аузан отличный, свитер Kiton (ЦУМ) норм.

Оксана Васякина написала, безусловно, книгу года. Даже если ей не дадут «Большую книгу», «НОС» или что там у нас дают «книгам года».

Это идеальный автофикшн, и нет для него темы богаче, чем смерть близкого, тем более смерть мамы.

Васякина везет урну с прахом из Волжского в Усть-Илимск, не только вспоминая детство, взросление, историю семьи, но пытаясь осмыслить свои отношения с временем и расстояниями, с женщинами и мужчинами, со своим телом и своими стихами. Интонация «Раны» удивительная и очень живая, может показаться, что это попытка сдерживать крик, но это здоровое спокойствие, а не нарочитое; сразу хочется уметь думать и писать так же.

«Та смерть, о которой теперь я пишу, — это не физическая смерть, не остановка сердца, но пространство утраты и завороженность этим пространством».

Мы не раз пересекались с Оксаной в Новосибирске, но с авторкой этой книги я, кажется, совсем не знаком — и не уверен, что хотел бы личного знакомства. Но за знакомство с «Раной» я ей благодарен, это на самом деле книга года.

У меня есть кусочек ее плоти. Нет, я не отсыпала себе горстку пепла и не отрезала пряди волос. Она оставила во мне фрагмент себя. Я не знала, что это так, очень долго, пока кто-то мне не сказал, что, когда принимаешь душ, нужно обязательно мыть пупок, чтобы он не пах. Мой пупок не пах никогда, но он был глубок и темен, как прорубь. Когда я узнала, что каждый раз, принимая ванну, нужно мыть пупок, я нагнулась, чтобы заглянуть в собственный, и вставила туда палец. Палец вошел на половину фаланги и уперся во что-то сухое и твердое. Я почувствовала толчок внутри живота. Не болезненный, но очень неприятный, и почему-то от этого чувства мне стало тяжело и тоскливо. Я пошевелила пальцем внутри себя и обнаружила, что там, в пупке, лежит маленький кусочек чего-то твердого. Это что-то было похоже на мягкий пластик. Меня удивило наличие этой маленькой штучки внутри меня, и я просунула второй палец и попыталась вытащить эту штучку. Эта штучка внутри меня ничего не чувствовала, она была как ноготь или волос, но не как моя плоть. Я потянула за нее, и нутро пупка начало тупо ныть, но этот маленький кусочек не хотел отрываться. Сначала я подумала, что это моя небрежность привела к тому, что в пупке у меня застрял кусок чего-то инородного. Я видела, как иногда отец доставал из собственного пупка небольшие голубые катышки от одежды, они застревали в его волосах внутри. Может быть, думала я, эта штука внутри меня тоже катышек. Но она была остренькой и сухой и не походила на сгусток пыли и ворса. Я потянула еще раз, и пупок снова заныл. Тогда я взяла карманное зеркальце от старой пудреницы с полочки у зеркала и посмотрела через него в свой темный пупок. Там и правда что-то было. Но оно было не голубое или розовое, как в пупке отца. Белое. И тогда я поняла, что оно — это маленькая крапинка пуповины. После того как меня отрезали от матери, пупок завязали, но пуповина не отвалилось, не отсохла, а осталась частью моего тела. Она внутри меня. Этот маленький кусочек трубы, которая связывала наши с мамой тела.

Я нежно называю его сухариком и говорю, что у меня в пупке есть маленький сухарик. Алина иногда включает фонарик на телефоне и проверяет, не делся ли он куда-нибудь. Она трогала его несколько раз, чтобы убедиться, не придумала ли я, что его нельзя из меня достать. Поняв, что он часть моего тела, она нюхала мой пупок и понимала, что он не пахнет так, как обычно пахнут попки других людей.

Что-то не так с моим телом, оно хранит в себе инородную ткань. Она — осколок старой телеснойу связи и символ нашего неразделения с матерью. Невозможности этого разделения. Как если бы я, приехав из дальней страны, в которую никогда не вернусь, привезла с собой веточку тамошнего дерева или маленький камушек. Мое тело забрало эту реликвию в память о том, что когда-то я была частью этого большого холодного тела, которые сначала исторгло меня, а потом отторгло. И при этом никогда не отпустило, вернее, я не смогла от него отделиться.

Высокий IQ и ученая степень, возможно, дают преимущества в идеологически нейтральных областях, таких как решение математических задач или поиск удачных возможностей для инвестиций. Но они не защищают от предвзятости при ответе на идеологически окрашенные вопросы.

https://knife.media/scout-mindset/

Каждый раз, когда знакомые ученые пишут в соцсетях что-нибудь запредельное, говорю себе, что ученые не обязаны быть умными во всем.

Недавно увидел красивые обои, напоминающие лес с картинок в детских книжках, вспомнил стихотворение «КМ-21» и решил включить его в нерегулярную рубрику, хотя оно написано для чтения глазами, а не вслух. Зато по нему можно понять, как я писал раньше. Тем более в мае 2009-го, когда стихи, казалось, возникали из воздуха.

«Немыслимо жарко идти через лес», — идя через лес в Академе, сказала мне Рита по телефону. «Пошла-ка я в сад» и «Пишу то в стол, то тебе в окно аськи» — тоже она. Мы слушали Тирссена, смотрели «Близость», шутили в переписках про звук лопнувшей струны и Фирса, редакция «Студгорода» была «караваном в пустыне», а я его главой. Когда влюблен, каждое слово значимо, текст возник за полчаса как квинтэссенция всего этого важного. Даже «прикуривать во» не просто так выделено: Рита называла Во своего Вову, а он зачем-то злился, видя, как я ей прикуриваю. Название — от ее пароля на ноуте: я его знал, он — нет.

Такие стихи больше не пишутся. Ну и ладно.

Читаю под «First Rendez-Vous» из «Гуд бай, Ленин!».

Умер музыкант, композитор и аранжировщик Олег Эмиров, «без которого последний альбом "Колибри" не стал бы таким, каким стал — а это какая-то незыблемая вершина всего».

Что за жизнь пошла, что ни день, то некролог.

«Чернобыль» Сергея Плохия купил на КРЯККе в последний день, долго не решался: такая больная тема, что всегда есть риск сильно разочароваться в интерпретации. Я волновался зря: гарвардский профессор подходит к вопросу серьезно и без спекуляций, книга в том числе основана на раскрытых архивах КГБ УССР, похожа по сочетанию основательности и доступности на мини-сериал Крейга Мейзина. (Она, кстати, на английском вышла раньше сериала, их авторы знакомы.) Плохий прежде всего пишет о том, как катастрофа повлияла на Украину (сам он тогда жил в Днепропетровске), изменив не только экологическую, но и социально-политическую обстановку, включая сложное отношение к Москве. Крутой труд, много отличных деталей (спасибо доступу к архивам), но один момент резанул: в книге не раз упоминают «ядерный взрыв», хотя взрыв на ЧАЭС им не был. Легасов прав, «устроить настоящий ядерный взрыв на ядерной электростанции невозможно»: нужен более обогащенный уран. Что ж, оставим это досадное недоразумение на совести переводчиков и редактора.

Как было принято в Советском Союзе, единственной защитой окружающей среды от потенциального выброса радиации служила бетонная оболочка реактора. В 1983 году комиссия нашла его состояние удовлетворительным — хоть и с оговорками. Имелись неисправности, которые следовало устранить. Среди прочего было рекомендовано улучшить конструкцию стержней с поглотителем. Как выяснилось, когда стержни вводят в ядро, они дают увеличение реактивности — разгоняют цепную реакцию, хотя должны ее замедлить. Причиной этому были прикрепленные к стержням снизу графитовые вытеснители. При усовершенствовании стержней комиссия советовала взять за образец третий энергоблок, где это уже было сделано. Эта проблема («концевой эффект») впервые дала о себе знать еще в 1975 году на Ленинградской атомной станции. Положительный коэффициент реактивности привел к потере управления реактором, скачку мощности, разрушению одного из каналов и утечке ядерного топлива. Подробности аварии, которая поставила реактор на грань взрыва, скрывали от сотрудников других станций, но Борец хорошо представлял картину происшедшего — он тогда находился на ЛАЭС.

30 ноября 1975 года, приехав из Чернобыля на стажировку вместе с группой коллег, Борец оказался свидетелем худшего на тот момент инцидента в истории РБМК. В тот день он решил провести на станции две смены подряд, чтобы понаблюдать за изменением режима эксплуатации реактора — «переходными процессами на малый мощности с малым запасом реактивности». Вскоре Борец увидел, что дело принимает скверный оборот: скорость разгона мощности реактора самопроизвольно возрастала. Оператор пытался замедлить реакцию стандартным способом, то есть вводом в активную зону стержней с поглотителем. Однако РБМК повел себя неадекватно. Даже мастерство оператора («виртуоза», по мнению Борца) не сумело привести его в норму. Неконтролируемый рост реактивности в итоге привел к аварии.

Борец понял, что в активной зоне мог произойти взрыв. Богатый опыт управления ядерной реакцией в Томске-7 позволил ему предсказать наихудший сценарий. На следующий день, пытаясь вразумить одного из руководителей станции, Борец так описал свои ощущения: «Представьте себя за рулем автомобиля. Заводите мотор, трогаетесь, плавно разгоняетесь, переключаете передачи. Скорость 60 километров в час. Снимаете ногу с педали газа. И вдруг автомобиль начинает самостоятельно разгоняться: 80, 100, 130, 150 километров в час. Тормозите — никакого эффекта, разгоняется. Как вы будете себя чувствовать?»

Вышедший из-под контроля реактор ЛАЭС был дважды остановлен системой аварийной защиты. Взрыва удалось избежать, но скачки мощности привели к расплавлению топливного канала и попаданию топлива в активную зону. Реактор заглушили, активную зону продули азотом, загрязнив атмосферу — инцидент привел к выбросу радионуклидов суммарной активностью полтора миллиона кюри. Активность в один кюри эквивалентна распаду 37 миллионов атомов в секунду. Такой активности хватит для заражения десяти миллионов литров молока. Согласно МАГАТЭ, территория считается безопасной при уровне загрязнения до пяти кюри на квадратный километр. Никому точно не известно, какой эффект выбросил выброс оказал на побережье Финского залива и на местных жителей — включая ленинградцев. ЛАЭС находится примерно в полусотне километров от северной столицы России.

Виталию Борцу так и не объяснили, что именно произошло на энергоблоке, а сам он не мог знать, каким был изъян в конструкции реактора, давший подобный эффект. Эти сведения держали в тайне. Конструкторы решили, что РБМК и дальше может работать в таком виде — достаточно усовершенствовать регулирующие стержни. НИКИЭТ выпустил инструкцию, не указывая в ней, почему возникла нужда в такой переделке. Документ повлиял на текст предписаний комиссии, которая обследовала четвертый энергоблок ЧАЭС. Однако она не придала проблеме со стержнями большого значения — уроки из аварии на Ленинградской станции не извлекли. РБМК можно было улучшать и улучшать, но от сотрудников станции ждали производства энергии, а не доработки старых реакторов или разработки новых. Модификацию отложили на потом.

Коллективное мозгоёбство невозможно без информационной изоляции; вот почему практикующие его нации и секты всегда закрыты. Открытое общество подразумевает свободный доступ к информации, а в таких условиях политическое мозгоёбство не может существовать, так как знание делает манипуляцию невозможной. В благоприятных же условиях коллективное мозгоёбство может успешно осуществляться на протяжении столетий. Когда людям всю жизнь ежедневно ебут мозг, становится трудно перестроиться и начать жить по-другому.

https://syg.ma/@roman-shevchuk/kolin-makghinn-mozghoiobstvo

Люблю «Сигму».

Гильдия сценаристов США выбрала 101 лучший сценарий XXI века, и я с первой тройкой ( «Прочь», «Вечное сияние чистого разума», «Социальная сеть») лениво соглашусь, но кое-что в десятке (прежде всего, «Лунный свет») заменил бы на многие фильмы, стоящие сильно ниже. Смотрел всего 64 из 101, кстати.

Крылья героини «Светлой печали Авы Лавендер» как метафора инаковости — это довольно банально, если не пошло. Обрубание крыльев как метафора сексуального насилия — тем более. Однако Лесли Уолтон, к счастью, свой роман не выстраивает только на этих «озарениях». Цепляет «Светлая печаль» другим — густой атмосферой первой половины XX века (забываешь порой, что книга вышла в XXI веке) и крайне колоритными героями, прописанными так здорово, что запоминаются даже эпизодические. Члены семьи Авы по линии матушки особенно хороши, поколение бабушки в частности. Брату Эмильен выстрелили в лицо, одна сестра вырезала себе сердце, вторая обратилась в канарейку — неудивительно, что саму Эмильен соседи считали ведьмой, а ее внучка родилась крылатой. Наличие крыльев у девочки, впрочем, так никак и не объясняется, они просто есть, и это, хоть и странно, но допустимо. Магический реализм каких-то пояснений не требует, просто наслаждайтесь сюжетными поворотами и языком книжки; а написана и переведена она действительно очень хорошо.

К чести Эмильен надо заметить, что она держала дом в чистоте и по вечерам подавала мужу жаркое с красным картофелем, беспокоилась, не помялись ли его брюки, и прилежно ухаживала за тростью: полировала ее ежедневно, и дерево отливало красноватым блеском. Но ни Эмильен, ни Коннор никогда не задумывались над чудом, что могла принести им любовь. Коннор — потому что не знал, что оно существует, а Эмильен — потому что знала.

Потом родилась мама.

Она появилась на свет — требовательно орущая раскрасневшаяся куколка с копной черных волос, прямых, как палки, кроме единственного безупречного завитка на затылке, с младенческим синими глазами, которые впоследствии потемнели и стали такими густо-карими, словно проглатывали зрачок целиком. Ее назвали Вивиан.

Когда девочку принесли домой, Эмильен держала ее на руках и кривилась на мужа, который показывал дочери комнаты с пылом и смаком циркового ведущего. А что у нас по левую руку, спросите вы, что это за величественно простирающееся пространство с ковровым покрытием? Да это же холл второго этажа! Он представил Вивиан кухонную чугунную раковину, встроенные шкафчики с витражами, висевшие в столовой и над плитой. Наблюдая за личиком Вивиан, он пытался определить, нравится ли ей скрип половиц. Они принесли ее в спальню, где Коннор показал плетеную колыбельку, в которой ей предстояло спать, и кресло-качалку, в котором Эмильен будет каждый вечер ее укачивать, оставляя на полу царапины. Он показал ей сад, где солидным речным камнем было отмечено небольшое захоронение, и гостиную, где стоял клавесин, — им не пользовались, но клавиши, как ни странно, не фальшивили. Он показал ей всё, кроме третьего этажа — туда все равно никто не ходил.

Временами Эмильен казалось возможным любить пекаря-инвалида с его уверенными руками и шаткой походкой. Она ощущала, как сердце разжимается и расправляет свои туго свитые ноги перед тем, как броситься в омут еще одной любви. Она думала: что, если в этот раз будет иначе? Что, если этот раз будет последним? Возможно, эта любовь будет длиннее, глубже — реальная и крепкая, она поселится в доме, будет пользоваться ванной комнатой, питаться со всеми, сминать во сне постельное белье. Такая любовь приголубит, если заплачешь, и заснет, прижимаясь грудью к твоей спине. Но порой в голове Эмильен всплывали Леви Блайт и Сэтин Лаш, или она бросала взгляд на призрачные силуэты брата и сестер в дальнем углу комнаты и тогда вновь закидывала свое сердце горстями земли.

Коннор со своей стороны старался изо всех сил. У него не было опыта, который помог бы понять жену. До встречи с Эмильен Ру Коннор был холостяком в полном смысле слова. Обнаженную женщину он видел только на картинке: то был набор потрепанных открыток, найденных где-то за стойкой в отцовской булочной. На картинке была полная брюнетка с выгнутой спиной — совершенно очевидно, сидевшая в неудобном положении. Отчетливей всего Коннор запомнил ее груди с ареолами размером с обеденные тарелки и высоко торчащими сосками. В его юношеском воображении она словно удерживала чашечку с блюдечком на каждой груди.

Как раз об этой женщине он и думал, закрывая на ночь пекарню. Он протер прилавки, подровнял столы и стулья, проверил, как подходят дрожжи на утро. Так он заканчивал каждый рабочий день. Отличился тот вечер, 22 декабря 1925 года, лишь тем, что, когда он запирал дверь булочной, его левую руку пронзила резкая боль.

Чувство было скоротечным, и Коннор едва обратил на него внимание. Собственно, пока он думал о боли в руке, прошло примерно три секунды — только и успеешь сжать и разжать пальцы, после чего его мозг переключился на более важные дела. Например, на дочь-малютку — поела ли она? уложила ли Эмильен ее спать? — и на вечно угрюмую жену. И Коннор, забыв о руке (и всяческих возможных последствиях), поспешил домой, где, перед тем как лечь спать, искупал ребенка и с трудом перенес вялую беседу с женой. В ту ночь он крепко спал, и ему снились пекарские сны о муке и яичных белках до самого утра, когда перестало биться его сердце. И смею предположить, что тогда потрясенный Коннор Лавендер, потеряв дар речи, понял, что умер.

Пока все смотрели
«Рабыню Изауру»
мы с братом
залезали в котлован
рядом с домом
и срезали созревшие
цветные до ужаса
телефонные провода
которые росли
из сырых земляных
стен котлована.
Просто пучками брали
и резали обычным ножом.
Лезвие тускло блестело
под фонарём.
Брат что-то шептал
себе под нос
наматывая срезанные
провода на посиневшую
от жалости ладонь.
Урожайный был год.
Красивые были ручки
в разноцветных коконах
из телефонных проводов.
Ночью из ящика
россыпью
было слышно
«алло, алло»
«как оно»
«привет»
«пока».
Сначала громко
мешая спать
а потом всё тише
пока не заглохло совсем.
Через два года
«Рабыню Изауру»
центральное телевидение
показало вновь
по просьбам телезрителей.
Но котлована
уже не было
и брата тоже
уже не было.
А ручки опустились
медленно
на сучковатое
фанерное
даже теоретически
невозможное
в своей бесконечности
дно.

Андрей Емельянов