К чести Эмильен надо заметить, что она держала дом в чистоте и по вечерам подавала мужу жаркое с красным картофелем, беспокоилась, не помялись ли его брюки, и прилежно ухаживала за тростью: полировала ее ежедневно, и дерево отливало красноватым блеском. Но ни Эмильен, ни Коннор никогда не задумывались над чудом, что могла принести им любовь. Коннор — потому что не знал, что оно существует, а Эмильен — потому что знала.

Потом родилась мама.

Она появилась на свет — требовательно орущая раскрасневшаяся куколка с копной черных волос, прямых, как палки, кроме единственного безупречного завитка на затылке, с младенческим синими глазами, которые впоследствии потемнели и стали такими густо-карими, словно проглатывали зрачок целиком. Ее назвали Вивиан.

Когда девочку принесли домой, Эмильен держала ее на руках и кривилась на мужа, который показывал дочери комнаты с пылом и смаком циркового ведущего. А что у нас по левую руку, спросите вы, что это за величественно простирающееся пространство с ковровым покрытием? Да это же холл второго этажа! Он представил Вивиан кухонную чугунную раковину, встроенные шкафчики с витражами, висевшие в столовой и над плитой. Наблюдая за личиком Вивиан, он пытался определить, нравится ли ей скрип половиц. Они принесли ее в спальню, где Коннор показал плетеную колыбельку, в которой ей предстояло спать, и кресло-качалку, в котором Эмильен будет каждый вечер ее укачивать, оставляя на полу царапины. Он показал ей сад, где солидным речным камнем было отмечено небольшое захоронение, и гостиную, где стоял клавесин, — им не пользовались, но клавиши, как ни странно, не фальшивили. Он показал ей всё, кроме третьего этажа — туда все равно никто не ходил.

Временами Эмильен казалось возможным любить пекаря-инвалида с его уверенными руками и шаткой походкой. Она ощущала, как сердце разжимается и расправляет свои туго свитые ноги перед тем, как броситься в омут еще одной любви. Она думала: что, если в этот раз будет иначе? Что, если этот раз будет последним? Возможно, эта любовь будет длиннее, глубже — реальная и крепкая, она поселится в доме, будет пользоваться ванной комнатой, питаться со всеми, сминать во сне постельное белье. Такая любовь приголубит, если заплачешь, и заснет, прижимаясь грудью к твоей спине. Но порой в голове Эмильен всплывали Леви Блайт и Сэтин Лаш, или она бросала взгляд на призрачные силуэты брата и сестер в дальнем углу комнаты и тогда вновь закидывала свое сердце горстями земли.

Коннор со своей стороны старался изо всех сил. У него не было опыта, который помог бы понять жену. До встречи с Эмильен Ру Коннор был холостяком в полном смысле слова. Обнаженную женщину он видел только на картинке: то был набор потрепанных открыток, найденных где-то за стойкой в отцовской булочной. На картинке была полная брюнетка с выгнутой спиной — совершенно очевидно, сидевшая в неудобном положении. Отчетливей всего Коннор запомнил ее груди с ареолами размером с обеденные тарелки и высоко торчащими сосками. В его юношеском воображении она словно удерживала чашечку с блюдечком на каждой груди.

Как раз об этой женщине он и думал, закрывая на ночь пекарню. Он протер прилавки, подровнял столы и стулья, проверил, как подходят дрожжи на утро. Так он заканчивал каждый рабочий день. Отличился тот вечер, 22 декабря 1925 года, лишь тем, что, когда он запирал дверь булочной, его левую руку пронзила резкая боль.

Чувство было скоротечным, и Коннор едва обратил на него внимание. Собственно, пока он думал о боли в руке, прошло примерно три секунды — только и успеешь сжать и разжать пальцы, после чего его мозг переключился на более важные дела. Например, на дочь-малютку — поела ли она? уложила ли Эмильен ее спать? — и на вечно угрюмую жену. И Коннор, забыв о руке (и всяческих возможных последствиях), поспешил домой, где, перед тем как лечь спать, искупал ребенка и с трудом перенес вялую беседу с женой. В ту ночь он крепко спал, и ему снились пекарские сны о муке и яичных белках до самого утра, когда перестало биться его сердце. И смею предположить, что тогда потрясенный Коннор Лавендер, потеряв дар речи, понял, что умер.

Пока все смотрели
«Рабыню Изауру»
мы с братом
залезали в котлован
рядом с домом
и срезали созревшие
цветные до ужаса
телефонные провода
которые росли
из сырых земляных
стен котлована.
Просто пучками брали
и резали обычным ножом.
Лезвие тускло блестело
под фонарём.
Брат что-то шептал
себе под нос
наматывая срезанные
провода на посиневшую
от жалости ладонь.
Урожайный был год.
Красивые были ручки
в разноцветных коконах
из телефонных проводов.
Ночью из ящика
россыпью
было слышно
«алло, алло»
«как оно»
«привет»
«пока».
Сначала громко
мешая спать
а потом всё тише
пока не заглохло совсем.
Через два года
«Рабыню Изауру»
центральное телевидение
показало вновь
по просьбам телезрителей.
Но котлована
уже не было
и брата тоже
уже не было.
А ручки опустились
медленно
на сучковатое
фанерное
даже теоретически
невозможное
в своей бесконечности
дно.

Андрей Емельянов

Твит Егошина спровоцировал ностальгию по клипам группы «Звери», а я на днях прожил три дня у Киевского вокзала и как раз вспоминал «Напитки покрепче». Но он для меня на втором месте, а первое делят «Брюнетки и блондинки» и «До скорой встречи». Такие московские они, про юность и любовь. Когда мы вместе, никто не круче, но это в прошлом.

«Бомбардировочная мафия» — так называли авиаторов из Тактической школы ВВС США. Ковровым бомбардировкам они предпочитали точечные, по экономическим объектам неприятеля: так можно было минимизировать число жертв среди мирного населения. Не все разделяли их настроения: проще стереть с лица земли Дрезден или закидать Токио напалмом, чем искать в горах заводы шарикоподшипников. Но война является жестоким и смертельным абсурдом при любом раскладе, напоминает Малкольм Гладуэлл, сожалея о том, что умнейшие летчики были вынуждены участвовать в этом абсурде. Роль авиации в победе во Второй Мировой войне несомненно велика, но и количество идиотизма в те годы было запредельным. Так, бомбардировщики из Индии летали через Гималаи в Китай, чтобы дозаправиться там, побомбить Японию и полететь обратно в Калькутту: «Иногда одному В-29 требовалось сжечь 45 литров керосина, чтобы перевезти пару литров через Горб». Книги о войне — это прежде всего книги про психологию человека, а такие Гладуэллу всегда удаются лучше, чем многим.

У Марианских островов имелось лишь одно достоинство: Япония находилась в радиусе досягаемости американских самолетов В-29, которые здесь размещались. Но это утверждение не вполне точное. Япония находилась в радиусе досягаемости В-29 лишь при идеальных условиях. Чтобы В-29 достиг Японии, вначале следовало залить в него 10 000 литров дополнительного топлива. А поскольку это опасно его утяжеляло, каждому самолету, чтобы оторваться от взлетной полосы, вдобавок требовался мощнейший попутный ветер. На всем протяжении войны никто еще не сталкивался со столь безумной ситуацией.

К концу осени 1944 года Ханселл был готов нанести первый серьезный авиаудар по Токио. Вот как он описывал это после войны учащимся Академии ВВС США в Колорадо-Спрингс: «Первую операцию против Японии назвали “Сан-Антонио-1”. Летчики должны были действовать в координации с Объединенным комитетом начальников штабов, так что выбор времени имел огромное значение».

Планировалось, что ханселловский бомбардировочный флот вылетит 17 ноября 1944 года. Все было готово. Погода, казалось, благоприятствует операции. На рассвете военные расставили журналистов (с фотоаппаратами, вспышками, микрофонами) вдоль взлетных полос. Ханселл провел предполетный инструктаж сам. Он напутствовал экипажи: «Держитесь вместе. Не позволяйте атакам истребителей разбивать ваш боевой порядок. И кладите бомбы точно в цель».

Самолеты выстроились на аэродроме. Отягощенные дополнительным топливом на обратный путь, они готовились взлететь с помощью сильного попутного ветра, который обычно дул вдоль летного поля.

Только вот в то утро никакого попутного ветра не было.

Ханселл вспоминал: «Все приказы были отданы, самолеты прогрели, выкатили к концу нашей единственной взлетной полосы, и в этот самый момент ветер, который постоянно дул вдоль этой полосы последние шесть недель, вдруг совершенно утих».

Поэтому перегруженные В-29 не смогли взлететь. Впрочем, потом ветер поднялся снова — но теперь он дул в противоположную сторону. Удастся ли развернуть все 119 машин, пока не закрылось «окно возможностей» для этого рейда? Ханселл понимал, что не удастся. В его распоряжении была единственная полоса, к тому же лишь наполовину покрытая асфальтом. Ему пришлось отложить вылет.

А положение делалось все более безумным. Погода изменилась в третий раз.

Вновь предоставим слово Ханселлу:

Через три-четыре часа мы оказались посреди мощнейшего тропического шторма. Он бушевал дней шесть и превратил наш лагерь в сплошное болото. Между тем наши В-29, с бомбами на борту, стояли наготове, и приказ никто не отменял. Мы очень опасались, как бы к противнику не просочились сведения об операции, которую мы планируем. Было уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Каждый день я думал: может, сегодня у нас получится. Мы посылали метеосамолеты следить за тайфуном от побережья и далее. Как выяснилось, он идет как раз по нашему пути в Японию.

Ханселл рассказывал об этом в 1967 году в аудитории, полной курсантов ВВС. Большинству его слушателей вскоре предстояло отправиться во Вьетнам (кстати, это еще одна война с зашкаливающей степенью абсурдности), так что они жадно внимали каждому слову генерала. Ведь он когда-то сражался в Азии, и каждый понимал, что скоро, видимо, сам попадет в эту часть света.

Потом кто-то спросил: а что, если бы ветер не утих? Что, если бы он дул в нужном направлении? Что, если бы в то утро 17 ноября 1944 года все В-29 смогли подняться в воздух? Курсант, задававший вопрос, отметил: «Пропало бы все ваше формирование, если бы вы сумели вовремя взлететь».

И Ханселл ответил: «Безусловно».

Ведь у Ханселла — и у всех Военно-воздушных сил сухопутных войск США — тогда не было тех изощренных систем электронной навигации, которые существуют в наше время. Представьте: весь его воздушный флот взмывает в небо. 119 бомбардировщиков В-29, экипаж каждого — 11 человек. Значит, 1309 человек кружили бы посреди тайфуна, тщетно пытаясь разглядеть внизу крошечные огни взлетно-посадочной полосы, а стрелки расходомеров топлива вскоре уже дрожали бы над нулевой отметкой. А потом эти самолеты один за другим поглотил бы океан.

Лучшее пока видео третьего сезона «LAB с Антоном Беляевым», выходящей теперь на ТНТ-PREMIER. Сочетание оркестра и хора — это всегда ужасно эффектно.

После новостей про Сергея Александровича Соловьева почитал про Дмитрия Сергеевича Соловьева и узнал, что, оказывается, тот умер еще в феврале 2018 года от панкреатита, и отца похоронят завтра на Троекуровском кладбище рядом с сыном. Финальные титры «Нежного возраста» смотрятся теперь еще печальнее.

«Мистер Ананьос рассказал мне, что однажды Лору посетил губернатор штата (забыла, как его звали и что это был за штат)». Прочитав это признание, поморщился, а потом подумал, что не могу судить репортажи Нелли Блай по современным стандартам. Важно, что таких репортажей до нее в принципе не было, и выход их на русском — такое же событие, как издание теми же издателями «Хиросимы». Первый громкий текст Нелли Блай написала в 23, и итогом стала реформа нью-йоркских психбольниц. Среди других тем — тяжелые условия труда на фабрике коробок, торговля младенцами, разоблачение гипнотизеров-шарлатанов, харрасмент в городском парке. Легко представить, как у нас такие темы расследует Олеся Герасименко, и нельзя не вспомнить текст про ПНИ Елены Костюченко. В книжке «Профессия: репортерка» 14 текстов Нелли Блай, в финале собраны военные репортажи из Европы, которые выглядят тут и логичными, и лишними. На Первой мировой кошмары, о которых надо написать, все-таки ожидаемы, суметь разглядеть их в повседневности — другой уровень.

Мисс Груп велела нам следовать за собой. Нас привели в холодную, сырую ванную комнату, и мне приказали раздеться. Возражала ли я? Я никогда в жизни не пыталась уклониться от чего-либо с большей горячностью! Они сказали, что, если я не послушаюсь, они применят силу, и нежничать они не собираются. В этот момент я заметила, что одна из самых безумных женщин в палате стоит у полной ванны с большим линялым лоскутом в руках. Она разговаривала сама с собой и хихикала — как мне показалось, зловеще. Теперь я знала, что меня ждет. Я задрожала. Они начали меня раздевать и сняли всю одежду, вещь за вещью. В конце концов на мне остался лишь один предмет. «Я не буду это снимать», — сказала я возмущенно, но они не прислушались. Я бросила взгляд на группу пациенток, собравшихся у двери и наблюдавших за этой сценой, и прыгнула в ванну скорее энергично, нежели грациозно.

Вода была холодна, как лед, и снова стала протестовать. Но как бесполезны были мои протесты! Я умоляла, чтобы по крайней мере пациенток выгнали вон, но мне было велено замолчать. Сумасшедшая начала меня скрести. Не могу найти более подходящего слова. Зачерпнув мыла из маленькой жестянки, она обмазала меня им целиком — даже лицо и мои славные волосы. Под конец я не могла ни видеть, ни говорить, хотя и умоляла сперва не трогать мои волосы. «Три, три, три», — приговаривала старая женщина себе поднос. Зубы у меня стучали, а конечности покрылись гусиной кожей и посинели от холода. Внезапно мне на голову вылили одно за другим три ведра воды, все такой же холодной как лед: она попала мне в глаза, уши, нос и рот. Думаю, мои ощущения были сродни ощущениям тонущего, когда меня, дрожащую и задыхающуюся, потащили из ванны. В кои-то веки я в самом деле выглядела безумной. Неизъяснимое выражение промелькнула на лицах моих спутниц, которые стали свидетельницами этой сцены и знали, что та же неотвратимая участь ожидает их самих. При мысли о том, какое абсурдное зрелище я собой представляю, я не могла сдержать хохота. На меня, мокрую до костей, натянули короткую фланелевую сорочку, по краю которой шли большие черные буквы: «Лечебница для душевнобольных, О. Б., к.6». Буквы означали: «Остров Блэкуэлл, коридор 6».

К тому времени мисс Майард была раздета, и какое бы отвращение ни доставила мне недавняя ванна, я приняла бы еще одну, если бы могла этим избавить ее от той же участи. Только представить себе, что эту больную девушку швырнут в холодную ванну, которая заставила меня, никогда не хворавшую, дрожать, как в лихорадке! Я слышала, как она объясняет мисс Груп, что голова у нек ещё болит после недуга. Волосы ек были коротко острижены и по большей части выпали, и она просила попросить сумасшедшую тереть полегче, но мисс Груп сказала:

— Не больно-то мы боимся вас повредить. Молчите, или будет хуже.

Мисс Майард замолчала, и в тот вечер я больше ее не видела.

Меня поспешно отвели в комнату, где стояло шесть кроватей, и велели лечь, но тут пришел еще кто-то и выдернул меня из постели со словами: «Нелли Браун сегодня должна ночевать одна, потому что она вроде шумная».

Меня отвели в комнату 28 и предоставили устраиваться на кровати. Это было непосильной задачей. Кровать возвышалась посреди комнаты и было покатой с обеих сторон. Стоило мне опустить голову на подушку, как она промокла насквозь, а от моей мокрой рубашки отсырела простыня. Когда появилась мисс Груп, я спросила, нельзя ли мне получить ночную рубашку.

— В этом заведении такого не водится, — сказала она.

— Мне не нравится спать без нее, — ответила я.

— Ну, до этого мне дела нет, — сказала она. — Вы теперь в казенном учреждении, и вам не приходится капризничать. Это благотворительное заведение, скажите спасибо за то, что есть.

— Но город оплачивает содержание таких мест, — возразила я, — и платит людям за то, чтобы они были добры к несчастным, которых сюда отправляют.

— Ну, здесь вам не стоит ждать особой доброты, потому что вам ее не видать, — сказала она, вышла и заперла дверь.

Написал о Костюченко и Герасименко и вспомнил, как встретил их на КРЯКК-2014, сохранив в одном кадре для себя и вечности.

https://www.instagram.com/p/u7orvLMpOa/

Знаете, как Захар Май пел? «Ты можешь бросить школу и университет, гулять по рынку голым, пряча в яйцах пистолет». Они могут забить болт на политику. Но все равно будут и неравнодушные люди, которые станут убеждать их задуматься о том, как они живут, и что нужно делать, чтобы жить так, как они хотят. Такие люди будут всегда.

https://telegra.ph/Nichego-ne-podelat-narod-ne-vybirayut-12-17

Внезапно вспомнил, как в октябре 2009 года я взял по телефону интервью у своего ровесника Роберта Шлегеля, который тогда был в Думе, а через 10 лет после этой беседы уехал в Германию. В общем, у нас новый выпуск рубрики «Покажи на кукле, как ты работал журналистом»; по-моему, неплохое вышло интервью.

Летом расслушал пластинку «По колено в любви», выпущенную белорусской группой «Кассиопея» в ноябре 2020 года. (Вокалист Илья Черепко-Самохвалов через неделю после релиза получил 15 суток за участие в «Марше против фашистов».) Лучшая песня — «Хочу домой» с пронзительной строчкой «Ненавижу заколки пластмассовые». Хороший альбом, очень кассиопеевский («Вот есть жанр фильм-катастрофа, а у нас альбом-катастрофа»), хотя «Кассиопея», которым я заслушивался в 2009 году, мне все равно милее. А также сформулировал, почему меня не цепляет вторая группа Черепко-Самохвалова «Петля пристрастия»: это же та же «Кассиопея», но с серьезным лицом. Спасибо, но нет.

Второй том «Новой критики» с подзаголовком «Звуковые образы постсоветской поп-музыки» тоньше первого, хотя статей меньше не стало, и в целом производит серьезное впечатление: чувствуется редакторская рука Льва Ганкина. Авторы анализируют звуковой канон «Нашего радио», фольклорные элементы в электронной музыке и саунд-оформление ТВ в 1990-е и 2000-е, пишут про русский трэп, японские мотивы в русской попсе и ручную гармонику в русском блэк-метале, сопоставляют «Ленинград» и Little Big, Макса Коржа и цыганские романсы, «ГШ» и Shortparis, 2H Company и «Кровосток» — от «взаимосвязи музыки и текста в постсоветской гитарной песне» до значения для белорусских протестов цоевской песни «Перемен!». Можно ко многому придираться, но все-таки хорошо, что эта серия есть, спасибо ИМИ и Александру Горбачеву. Единственное, что огорчает: не все описываемые песни мне знакомы (про музыку 1990-х хотелось бы побольше), но можно ведь и про неизвестные читателю штуки писать так, чтобы читалось с интересом, а тут, увы, такого немного.