Это довольно простое в исполнении кино, с той же концовкой его можно было снять на другие деньги, говорит один из продюсеров. Звягинцеву предлагали дать 3 млн долларов и снять «Олигарха» в Краснодарском крае. Но Звягинцев был непреклонен. Нового продюсера для фильма до сих пор нет.

https://www.bbc.com/russian/features-59255248

Эпохальный текст Олеси Герасименко, в котором, к сожалению, как верно заметил мой знакомый, главным мудаком выглядит Андрей Звягинцев, которому фонд Романа Абрамовича не дал ПОЧЕМУ-ТО на фильм про убийство олигарха 700 млн рублей.

Три года назад Томск увидел читку «Марджори Прайм» в рамках проекта ИЦАЭ Science Drama; как раз рассказывал о нем на днях в НГУ. Проект мы придумали в Новосибирске в 2016 году: это читки пьес про науку и технологии, в которых участвуют профессиональные актеры и артистичные ученые и популяризаторы науки; без пояснений не всегда понятно, кто артист, а кто ученый. Я до сих пор горжусь тем текстом — увидел фильм «Марджори Прайм» в онлайн-кинотеатре и понял, что это то, что надо. Соавторами можно называть и тех, кто переводил кино на русский, и меня, записавшего всё с экрана и добавившего в текст куски пьесы Джордана Харрисона, которых не было в сценарии Майкла Алмерейды. Новосибирская читка прошла 12 марта 2018 года в «Старом доме» в постановке Полины Кардымон (фото оттуда; моя любимая версия), потом были Канск, Томск (лучшее видео записали там), Калининград, Владимир, Димитровград и Ростов-на-Дону. «Кирилл, мы сделаем прайма, нам будет вас не хватать», — услышал я перед увольнением из ИЦАЭ. Идеальный комплимент.

Новая песня любимого «Ундервуда» с гениальной в ее простоте акцентной рифмой «Lavazza / целоваться» прекрасна не только цепким рефреном, как всегда восхитительными с точки зрения филолога строчками Ткаченко («Нас всех ожидает черная Kia», «Так далека Москва, так златоглава» etc.) и строением куплетов, но и неуловимой похожестью на песню 2005 года «На седьмом этаже за семь часов счастья». Подумав так однажды, от мысли о сходстве уже не избавиться. Решил проверить, жива ли вообще певица Лера Массква: всё у нее ок — выкладывает в инстаграме фоточки с морей и даже сингл в этом году выпустила. Вспомнил бы о ней, кабы не Владимир Борисович и «Lavazza»? Да нифига.

Кажется, что книжка могла быть и потолще: то, как представляют конец света в искусстве и культуре, — тема богатая и актуальная. Но у фантаста и профессора литературы Адама Робертса явно не было цели сделать энциклопедию апокалипсиса, «Вот и всё.» — логичная и цельная книга, ее задача — не перечислить все сценарии, а понять, для чего мы их выдумываем. «Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью»: даже если мы не застанем армагеддон в ближайшие тысячу лет, знать наверняка, как все кончится, как-то спокойнее. Восстание машин или эпидемия зомби? Столкновение с астероидом или атака пришельцев? Люди с большей охотой обсуждают Рагнарек, чем климатические изменения, хотя вероятность вымирания из-за глобального потепления выше, и с ней мы, по крайней мере, хоть что-то можем сделать. Смерть ведь так или иначе неизбежна, за каждым придет чупакабра, и «когда» здесь важнее «как». Мир все быстрее движется в сторону кабзды, и не знаешь, что лучше — застать ее или просто однажды не проснуться.

Когда мы фантазируем о конце света (чем мы, собственно, и занимаемся со времен Откровения Иоанна Богослова), мы одновременно испытываем как чувство вины (ведь мы вообще-то представляем гибель миллиардов людей), так и ощущение свободы — от кого бы то ни было, от несметного числа внешних сил и препятствий, мешающих нам быть свободными. Это, я полагаю, и делает зомби-апокалипсисы из предыдущей главы столь устрашающими. Ведь в подобных историях конец света действительно наступает, однако вместо одномерной гармонии одиночества последнего человека мы видим планету, наполненную людьми, которые утратили навык доброго обращения друг с другом, но сохранили способность угрожать, нападать и подавлять.

На контрасте с сюжетами о зомби «Последний человек» Мэри Шелли выходит в чисто прибранный мир, получая в наследство территорию сомнительной свободы — сомнительной потому, что она абсолютна и получена ценой чужой смерти. Но все же это свобода — доведенная до предела неприкосновенность личного пространства, апокалипсис в форме побега от Другого.

Байрон был особенно озабочен этим вопросом и стремился сохранить святая святых своей частной жизни от вторжения. «Я выхожу в свет только для того, — писал он в дневнике в 1813 году, — чтобы заново почувствовать желание побыть одному». Уже после отъезда из Англии в 1816 году он понял, что эта идея находится под угрозой или что она даже может быть, пользуясь его любимым словом, лицемерна. Один из критиков называл это «патологическим стремлением к приватности», но, вероятно, Байрон все яснее догадывался, что пресловутой приватности вовсе не существует.

Может быть, парадоксальная сила образа последнего человека заключается в причудливой мысли, что единственная возможность полного сохранения своего права на уединение заключается в уничтожении всех остальных. Все-таки, как известно, ад — это другие, и привлекательность этой апокалиптической мечты состоит не только в той самой гармонии одиночества, но и в молчаливом согласии с тем, что она одна стоит жизней всех людей в погибающей Вселенной.

Конечно, остается неприятный довесок в виде необходимости влачить существование после того, как зараза уничтожила человечество. И это вновь возвращает нас к реальности — в ситуации, когда коронавирус столкнул фантазию о неограниченной свободе передвижения последнего человека Шелли с фактом изоляции и домашнего ареста. Легко сказать, что наше представление об эпидемическом апокалипсисе отличается от действительности, однако все куда серьезнее: вымысел и реальность эпидемии диаметрально противоположны.

Впрочем, здесь кроется фундаментальная ошибка. В конечном счете люди — существа социальные. Разве большинство из нас не опирается на связи и общение с себе подобными? Именно на этом построено общество. Инфекция угрожает человеку или группе людей не только смертью, но и разрушением коллективного образа жизни.

Фантастический роман Хелен Маршалл «Миграция» (2019) — блестящее размышление об этих ужасах и удивительном потенциале заразной болезни. Один из персонажей замечает:

Инфекции сформировали нас — причем на биологическом уровне куда больше, чем на культурном. Наш геном напичкан останками всевозможных вирусов, паразитов и захватчиков, которые испокон веку внедряли свои гены в наши. Они меняли нас, а мы в ответ меняли их… Вероятность распространения инфекции радикально увеличилась только в эпоху неолита, когда люди начали объединяться в крупные сообщества.

Важнейшая истина об инфекции состоит в том, что она связана с физической близостью людей. Если мы контактируем с больным, то рискуем подхватить заразу. А если мы изолируем больных, запирая большие группы людей, например, в лепрозориях или просто оставляя дома заболевших школьников, — мы сдерживаем распространение инфекции. Коронавирусный локдаун не только подтвердил эту банальную, но непреложную истину, но и заставил нас осознать бесспорную корреляцию: как болезнь предполагает близость, точно так же и близость способствует болезни. Мы можем страшиться близости с другими людьми, но чаще мы стремимся к ней, ведь она успокаивает, приносит наслаждение и вдохновляет.

Абсолютная демократичность и низкий порог входа в музыкальную индустрию дали площадку любым культурам и творческим подходам. <...> К тому же в ситуации, когда можно выпускать что угодно, стали появляться лейблы, издающие музыку, до которой коммерческим конторам нет дела.

https://knife.media/russian-microlabels/

Независимые музыкальные лейблы — интереснейшая история, за которой приятно наблюдать, регулярно подумывая про «Вот бы и мне так». Наиболее упоротые, вроде сибирских Echotourist и Klammklang, еще и аудиокассеты выпускают. С одной стороны понятно, что на одном DIY не проживешь, с другой — круто же.

Переросшее себя добро начинает превращаться в зло. Когда добра слишком много, оно начинает пухнуть, как забродивший компот в банке, и в итоге разрывает банку, хотя изначально это был компот и ничего в нем плохого не было.

https://www.kommersant.ru/doc/5065599

«Москва» — один из самых любимых моих фильмов, при этом я у Зельдовича ничего больше не смотрел; начнем с «Медеи» — пожалуй, прямо даже сегодня вечером.

Фейсбук в качестве рекламы мне регулярно подбрасывает в ленту посты из сообщества об акварельной живописи (за что? почему?), и там иной раз появляется нечто гениальное.

Сергей Шнуров создает портрет русских для самих русских, и национальные мотивы неотделимы от его мышления, впитаны им на генетическом уровне и транслируются бессознательно. Илья Прусикин, наоборот, выстраивает имидж Little Big с расчетом «на экспорт», обозначая «свое» как «чужое», поскольку оно именно так звучит для целевой аудитории.

https://knife.media/little-mem/

В серии «Новая критика» вышла уже вторая книжка, надо брать.

Отлично сформулировано, у меня похожие впечатления были от первого сборника (и от текста про Шнурова и Little Big тоже, если честно):

«Проблемой мне видится то, что составители считают плюсом: эти тексты, полученные в результате конкурсной фильтрации, бытуют в лимбе между журнальной критикой и академическим письмом. Не всегда авторам удается взять лучшее от обоих миров. Для успешной гибридизации часто не хватает риторического обаяния и легкости в обращении с концептуальным инструментом, отчего безусловно интересный сборник местами напоминает собрание студенческих работ».

https://gorky.media/reviews/devochka-s-kare-v-gostyah-u-dosokratikov/

В принципе, после «1984» и «Процесса» логично было бы взяться за «Brave New World» Олдоса Хаксли, но на него еще не истек копирайт, а владелец российских прав, одно большое издательство, сидит на них как собака на сене, хотя адекватного, добросовестного русского перевода этой — третьей — величайшей антиутопии я не видел.

https://meduza.io/feature/2021/11/22/intervyu-zhurnalista-leonida-bershidskogo-on-zanovo-perevel-protsess-frantsa-kafki-i-nashel-tam-neskolko-neozhidannyh-veschey

Красноярск = любовь.

Меня еще в раннем детстве загипнотизировала бабушка. Когда я, как любой маленький человечек, рисовал картинки, она почему-то говорила: «Ты — художник». Слово я слышал много раз, и это был действительно своего рода гипноз. Картинки те, кстати, сохранились: обычные детские рисунки, ничего такого в них нет. Важен сам факт медитации.

https://telegra.ph/Iskusstvo-i-zhizn-Konstantina-Skotnikova-11-24

Летом в Москве открыл для себя легендарный «Парос» на Спартаковской. Спасибо Романовскому, что показал — я не знал ничего про это кафе с 30-летней историей, а там вкусно, недорого и душевно. Прежде всего, как понимаешь с порога, благодаря Сусанне Христофоровне Тапалцян, хозяйке и душе «Пароса».

В Common Place вышла книжка «Спешу на грозу», которую надо читать только после знакомства с Сусанной Христофоровной. Во-первых, слышишь ее голос в каждой строке, редакторы сохранили все интонации. Во-вторых, не могу сказать, что сам текст написан хорошо: он не без изъянов и художеств, это именно мемуары, напиши их кто другой, я не осилил бы.

Но Сусанна Христофоровна очаровывает сразу. Работа в Госкомитете СССР по науке и технике, поездки по Западной Армении в память о предках и жертвах геноцида армян, бои с рейдерами и чиновниками за подвал в Бригадирском переулке, рассказы о друзьях и гостях кафе: книга — такой же артефакт, как и «Парос», важно хранить для истории.

На следующей неделе зайду, надеюсь, за автографом.

Я живу всего в пятиста метрах от нашего «Пароса». Но я была бы счастлива быть владельцем вертолёта, чтобы сразу попадать из дома в кафе и не видеть то безобразие, которое творится прямо в центре Москвы. Приходится спускаться с небес на землю. С другой стороны, по дороге от дома до кафе я стараюсь поблагодарить всех встретившихся мне «должностных лиц».

Первое должностное лицо, которое я вижу, выходя из дома, — молодой человек, который убирает лестничную площадку и двор. Я здороваюсь и благодарю его за труд. Однажды, в знак признательности, решила позвать его на наш очередной вечер и попыталась передать приглашение. Трудно описать то удивление, что появилось на его лице. Я попыталась его заинтересовать: пообещала, что будет угощение, выступление музыкантов. Но никакие уговоры не помогали: он или сомневался в моей искренности, или не счел возможным навестить нас. Я выхожу со двора и становлюсь невольным свидетелем торжественного открытия новой чайханы, типичного представителя московского малого бизнеса. Неужто это Собянина наконец-то замучила совесть от того, что он с такой оперативностью и безжалостностью угробил этот самый малый бизнес? Иду дальше, и мне навстречу выплывает неисчисляемая шеренга аптек и банков: такое ощущение, будто в Бауманском районе живут только больные и олигархи. Еще дальше — приходится сбоку обходить тротуар, так как весь он забрызган краской, завален бутылками и окурками. И разумеется, всю дорогу сопровождают меня громкая голосовая реклама электронных сигарет и работающие живыми рекламными щитами люди.

Второе «должностное лицо», которое я встречаю, отвечает за чистоту близлежащей к кафе территории. Он поверил моему приглашению и однажды даже присутствовал на вечеринке, так как давно с нами дружит. Тем более что на его долю выпадает тяжкий труд, ведь напротив нашего кафе — непроходимые заборы с многочисленной охраной. В праздники там даже устанавливают металлоискатели — прямо на том месте, где возвышается Богоявленский (Елоховский) собор. Интересно, как бы отреагировал Пушкин, которого крестили под этими куполами?

Позади нас также высочайшие железные заборы «государства в государстве» — Мосводоканала. С незапамятных времен небольшая ограда худо-бедно защищала нас от нашествия нежеланных гостей. Но пришли какие-то люди и снесли ее, ссылаясь на решение Собянина. Так мы узнали, что ограда портила внешний облик города. Мы же в результате оказались между двумя монстрами. С тех пор в наших краях обычным делом стали нашествия бомжей и «художников», которые и под дверью, и под окнами, и на стенах за ночь оставляют то, чем хотели они высказать любовь и уважение к местным жителям, церкви и Богу.

До появления в нашем кафе первых посетителей, местному дворнику («второму должностному лицу») приходится приводить двор в порядок. А мне лишь с помощью толстой и длинной палки удается выпроводить тех, что предпочли заночевать под нашими окнами. На прощание они с усмешкой бросают мне слова благодарности: «Привет солнечной Армении».

Стараясь забыть поскорее этот утренний кошмар, захожу в кафе, со мной здоровается целая группа «должностных». Одни моют полы и туалет, другие стелят скатерти… Вспоминается такой случай: как-то прихожу и вижу, что не все скатерти на столах свежие. Спрашиваю, почему не привели в порядок столы. Мне отвечают: «Бармен сказал, что они еще чистые». Зову бармена и говорю: «Слушай, если ты утром просыпаешься и после душа мать швыряет тебе твои вчерашние трусы и говорит: “Они еще чистые, можешь поносить!” — как бы ты реагировал на такие слова?.. Я не знаю, что бы ты ответил, но прошу больше не лезть не в свои дела!» В первую очередь я прошу, чтобы сотрудники следили за чистотой туалетов и не давали посетителям возможности вспоминать мою ни в чем не виновную мать.

Как-то рано утром прихожу в кафе, а на туалете объявление: «Туалет не работает». Я была в шоке: где же найти сантехника в восемь часов утра? Что мне оставалось: засучила рукава, разделила трубы, удалила то, что мешало проходу воды, заново соединила трубы и пустила воду. Ведь если театр начинается с вешалки, то кафе начинается с туалета.

Говорить про феминизм в той его интерпретации, которая женщину старается сделать похожей на мужчину, мне не интересно. Про мужчин все понятно. «Медея» — во многом это фильм про мужские страхи. А про женщин ничего не понятно, и это очень хорошо, говорю это без всякого снобизма, женщина — это другая природа. Да, мужское и женское часто хорошо соединяются, как инь и ян. Но когда они порознь, они разные. И, конечно, они могут соединяться неправильно, и тогда происходит ужасное, как случилось здесь. А рисовать одинаковыми инь и ян не стоит, они так не рисуются.

https://seance.ru/articles/medea/

Великая команда КВН «Федор Двинятин» во главе с Александром Гудковым собралась вновь в новом шоу от «Чикен Карри» (ребята выглядят, конечно, в разы лучше сборной Питера в «Вечернем Урганте»). Мой любимый момент — Марина Бочкарева рыгает как лось.

Александра Градского ужасно жалко. Первые ассоциации с ним — «Yesterday» в новогоднем эфире НТВ и, конечно, «Как молоды мы были». Но самая первая встреча с его голосом — пластинка «Маша и Витя против “Диких гитар”», где Градский пел Кащея (в фильме его играет Николай Боярский, а поет Виктор Кривонос). Любимые артисты рано или поздно уходят, но из-за ковида все умирают раньше, и это очень больно.