Джо смотрела в маленькую камеру на телефоне Келли. Молодая стюардесса стояла напротив, сосредоточившись на экране и иногда поднимая и опуская телефон, чтобы Джо оставалась в центре кадра.

— Я знаю, что сейчас на меня смотрит весь мир, но обращаюсь я не к нему, — сказала Джо в камеру. — Я разговариваю с вами — пассажирами рейса четыре-один-шесть. Я знаю, что вы ничего не понимаете и злитесь. На вашем месте я бы чувствовала себя так же. Но для меня ситуация выглядит иначе. Дамы и господа, вы должны знать, что происходит. Вы заслуживаете знать то же, что знает экипаж.

Гудели двигатели. В салоне их гул был единственным звуком. Все пассажиры на борту сидели либо в своих, либо в бесплатных наушниках от авиакомпании, розданных бортпроводниками. Все внимательно смотрели новости.

— Я не стану приукрашивать, — продолжила Джо. — Семью нашего капитана похитили. Его жену, десятилетнего сына и десятимесячную дочь прямо сейчас удерживают в заложниках на земле в Лос-Анджелесе. Человек, который это сделал, обещал их убить, если капитан не разобьет самолет.

Женщина в первом ряду вскрикнула так громко, что Келли вздрогнула. Папочка со скрещенными на груди руками наблюдал за пассажирами и сканировал атмосферу. Ему отводилось выслеживать возможного сообщника — кого-нибудь, кто занервничает или будет подозрительно озираться. Глянув на Джо, Папочка подбадривающе кивнул.

— Лично я летаю с капитаном Хоффманом уже около двадцати лет, — говорила она. — Я знаю этого человека. Я его знаю. Нет ни единого шанса, ни единой возможности, что он разобьет самолет. Ни единой. И больше я об этом говорить не буду, потому что говорить об этом нечего.

Но прежде чем продолжить, я хочу обратиться к тебе, — процедила Джо, сузив глаза и подавшись вперед. — К тебе, больной ты сукин сын, где бы ты ни был. Думаешь, тебе все сойдет с рук? Да ты понятия не имеешь, кто тебя сейчас ищет. И тебя найдут, я это гарантирую. И гарантирую еще кое-что.

Она поправила шарф.

— Семья, которую ты захватил? Все выживут. А этот самолет? Не разобьется.

Келли чуть расправила плечи. Папочка сжал зубы и крепче уперся ногами.

— А теперь поговорим о масках. Почему мы их выпустили? Чтобы защититься. Да, дамы и господа. Этот маньяк и нас втянул в свой извращенный план.

Джо почувствовала, как забилось ее сердце — прямо как перед важным признанием. Когда страшно и хочется сбежать или передумать, но знаешь, что никак нельзя.

— Перед посадкой он заставит капитана выпустить из кабины в салон газ. Что это за газ? Ну, это нам неизвестно. Но мы предполагаем, что это что-то плохое, и исходим из того, что это что-то плохое.

Слушайте. Чтобы там ни было, никому точно не надо, чтобы вы этим надышались. Потому и потребовались маски. Бортпроводники вас проинструктируют и подготовят. Но вот что нужно знать в первую очередь, что нужно помнить с этого самого момента и вплоть до того, как шасси самолета коснутся земли в Нью-Йорке.

Она сделала шаг вперед.

— Мы выдержим. Мы будем работать сообща. Мы защитим друг друга. И все вместе — пассажиры, бортпроводники и пилоты — мы покажем этому чудовищу, что нас нельзя запугивать и шантажировать, а еще нас нельзя победить.

Джо замолчала. Она понятия не имела, как все это пришло в голову. Она поставила себе цель, открыла рот — и слова вылетели сами собой. Мысли бегали. Она что-нибудь пропустила? Она даже не помнила, что именно уже сказала.

— В детстве папа мне говорил: «Крепче держись в седле и не забывай про шпоры». Дамы и господа, у нас только один выход. Довериться друг другу и объединиться. Для нас честь быть здесь с вами и служить вам. Крепче держись в седле и не забывай про шпоры — мы начинаем.

Келли нажала на красную кнопку. Телефон со слабым писком прекратил запись.

Заплети мне косичку, говорит Серёжа.
Но и этого я не умею тоже.
Запинаюсь ногой о дверной порожек,
Разговариваю с детьми построже,
Только детские травмы множу.

Я смертельно устал, говорит Сережа,
Заебался. И это себе дороже —
Ходит злой и с угрюмой несчастной рожей.
Где же нам искать справедливость, боже?
Как же каждый из нас ничтожен.

Положи меня спать, говорит Серёжа.
Раньше били по коже — теперь под кожей
Будто пороховой заряд заложен.
Сыновья мои на отцов похожи,
Я — на ржавый походный ножик.

Рита Логинова

Жизнь — страдание, но другой не завезли, значит, надо жить.

https://knife.media/grief-of-loss-movies/

Дважды за эту неделю ездил по делам в утренний Бердск. Почта документы наверняка доставляла бы неделю, а так 40 минут на маршрутке или 50 на электричке — и другой город. «Доступный туризм»: поехать в Грузию, Казахстан или Европу не смогу, скорее всего, никогда, зато в Бердск или Сокур могу пока. Жалею, что позавчера утром, опешив от внезапной красоты, забыл сфотографировать Бердский залив с переходного моста — со снегом красота уже не та.

«Рэйверские ультра-примочки Анжелике не слишком-то идут — она гораздо более органична в традиционных жанрах», — кривился из-за аранжировок на альбоме «Зимняя вишня» рецензент издания «Живой звук». Четверть века спустя мало кто помнит ту газету, а песни c «Вишни» слушают до сих пор. Мощный, умный и цельный альбом представил слушателям более взрослую и серьезную Варум (ей было 27). «Шуточные» песни тоже есть («Очаровашка», «Танец вилки»), но серьезных больше: «Цветок», «Я и ты», роковая «Другая женщина», трип-хоповые «Белая песня» и «Это всё для тебя». «Розовый зайчик» кажется приколом, но берёт за горло глубиной печали: «Его угощаю остатками водки, и он улыбается мне». В заглавной песне с «рэйверскими ультра-примочками» тоже всё по-взрослому: «И ты не ждёшь от жизни перемен». Лучший трек — «Время пингвинов и бабочек», одна из самых недооцененных в русской поп-музыке песен. Регулярно переслушиваю «Зимнюю вишню» и всегда думаю, что после трагедии в Кемерове для большинства россиян это название ТРЦ, а не альбома.

Так называемый «Закон барменов и охранников» появился 22 года назад.

Мы с моей подругой Оксаной (на фото слева) ждали в кино нашу подругу Катю (на фото справа) и говорили о том, что у нее есть ситхская привычка возводить в абсолют и что, к сожалению, всё услышанное нужно всегда делить на два.

— Ой, вчера в «Восьмёрках» рассказала шутку, все ржали как кони, — сообщила Катька, добравшись к нам на первый ряд «Синемы». — Короче…

— Кто «все»-то? — спросила у Кати Оксана.

— Что?

— Ну ты говоришь «все». Кто конкретно ржал?

— Ну вообще все, весь клуб, от барменов и охранников!

— Понятно, — повернулась ко мне Оксана с видом учёного, получившего подтверждение гипотезе. — Значит, бармены и охранники.

В последнее время я (на фото в центре) всё чаще думаю об этом правиле. Что фраза «от барменов до охранников» в большинстве случаев может означать только «бармены и охранники». И что важно это помнить, слушая чужие слова и, конечно, произнося свои.

в такие дни — на дне которых дно
всплывает вдруг одно воспоминанье
про то как мы на всю врубали кáнье
и ездили на матрицу в кино
где в силу недостатка воспитанья
не дожидались даже чтоб темно
теперь кина там нет совсем и здания
не сохранилось этого давно

уходит в ночь бригада на заданье
горят костром последние изданья
а что в грядущем нам припасено
не требует цыганского гаданья
и в грохоте не слышно как зерно
пускает стебель почву раздвигая
где мы с тобой валялись дорогая
любимая навеки все равно

кому на веки ляжет чья ладонь
кто проплывет по морю рыбьим кормом
юнцам не надевавшим униформы
господня будет выписана бронь
оставь его последнего не тронь
пусть на сегодня выполнена норма
пускай не всех преследует огонь

в такие дни где мы с тобой одни
как чайки после ядерного шторма

Демьян Кудрявцев