«За вашими плечами мне видится тень, дорогая для меня и для всех нас, — тень вашего отца <...> Я вчера прочитала „Гнев народа“ — впечатление удручающее <...> В своих письмах Корней Иванович хвалит мои стихи, благодарит меня. Он очень ценил мои стихи. Он был добрый человек. А вы — злая. Откуда в вас столько злобы? Опомнитесь, Лидия Корнеевна, подобрейте!»

В ответ Чуковская напомнила Барто о ее участии в травле отца. «Что же, по-вашему, Корнея Ивановича и покритиковать нельзя?» — простодушно ответила Агния Львовна и позже заявила Чуковской: «Я думаю, как Шостакович и Чингиз Айтматов, а вы — как Солженицын и Сахаров». В конце заседания Лидия Корнеевна язвительно заметила: «Агния Барто — человек, несомненно, способный — к сожалению, на все».

https://gorky.media/context/gnil-zemli-pyat-pachek-naftalina/

Офигенно про Барто. Сразу вспомнил, как в «Последнем министре» Ксения Борисовна ненавидела памятник Агнии Львовне (любимая серия).

Сегодня было много людей и много пожертвований, но у нас осталось ещё много книг, а мы хотим, чтобы не осталось ни одной, — помогите.

еще одна причина прийти завтра — аукцион книг и демократичного (и не очень) искусства с лучшим аукционистом/акционистом/перформером/медиаменеджером Гришей Тумановым.

большой развал «Схождение»
11 декабря, с 12:00 до 20:00
Кооператив Чёрный
Лялин переулок 5с1

расскажите друзьям
приходите завтра
заберите все книги

Приятный сюрприз под конец неприятного года: «Уэнсдэй» оказался не обычным спин-оффом «Семейки Аддамс» (что тоже было бы неплохо), а самостоятельной отличной историей. Бертон снял только первую половину сериала, но вторая ей ничуть не уступает. И любовный треугольник, и детективная линия, и детские травмы, и подростковый бунт против родителей, и бьющие по нужным местам отсылки, и атмосфера всех Хогвартсов на свете — «Уэнсдэй» сделан очень качественно, как его ни крути, и уже не удивляешься, что по просмотрам на Netflix он обогнал «Очень странные дела». Эмме Д’Арси и Милли Олкок из «Дома дракона» не придется делить трон лучшей сериальной актрисы года: на него явно заявила свои права Дженна Ортега. Все прутся от танца Уэнсдэй на выпускном, и он правда хорош, но у меня все равно на первом месте офигенский виолончельный кавер на «Paint It Black».

Читай: Логинов теперь хочет отказаться от «саранских» и таким образом не выплатить им обещанное. Конечно, он мог бы быстро выйти на какую-нибудь группировку, что-нибудь наврать, но на их встрече с «саранскими» вскрылся бы обман. За ним последовали бы санкции как со стороны «саранских», так и новой «крыши». Это не говоря о том, что невдалеке стоял эскадрон разозленных «тамбовцев».

https://gorky.media/fragments/priehali-4-lyudej-i-nobrosilis-na-nego-s-vystrelom-iz-pistoleta/

«Логинов» с «саранскими» в одном предложении — очень смешно, если знать историю моих отношений с Саранском (мне даже скорую вызывали), которую я тут не расскажу.

С удивлением осознал, что я ни разу не ссылался здесь на важное для меня видео. Коля включил на днях трек из GTA IV, и я понял, что слышал его где-то, а где — не помню. Как обычно, помучился и дошло.

Лето 2008-го, в Новосибирск прилетают две москвички, в одну из которых я влюблен, безумно и взаимно. Но видео не об этом, а о городе, что я им показал. Два дня из пяти, правда, мы тусили у меня на даче: Nothing In My Way так и ассоциируется с теми днями. Новосибирск-2008, согласно видео, был еще ничего таким. Колеса обозрения, правда, на этом месте больше нет.

Хотя в любом случае город — это прежде всего люди, и они тут чудесные. Видеть их лица в 2022-м всё так же приятно: Науменко, Захарова, Олежик, Высевкова, Долгих, Франц — кому я вру, это прежде всего все-таки видео про любовь, а также про молодость и лето.

Наиболее густонаселенный из всех выбранных под застройку высотками участков находился в Зарядье, в самом центре столицы, где в конце 1940‑х проживали почти 10 тысяч человек. Как и Дворец Советов, этот небоскреб — тоже так никогда и не построенный — оказал весьма ощутимое воздействие на будущий облик советской столицы.

https://gorky.media/fragments/nezapyatnannaya-fantaziya/

Я всегда думал, что восьмая, не построенная, сталинская высотка — это и есть Дворец советов. Оказывается, нет, он стал бы девятой, а восьмую сделали бы в Зарядье и даже успели построить гигантский стилобат, на котором возвели потом гигантскую гостиницу «Россия». По ее контурам на фото (как мы помним, сейчас там парк) сегодня можно понять, каких размеров была бы эта восьмая высотка.

(Интересное про Pet Shop Boys написал в фб Данил Масловский из Maschina Records, а я скопирую себе сюда с его разрешения.)

Анджело Бадаламенти известен большинству как автор музыки к проектам Дэвида Линча, в частности, к Twin Peaks. Другие его работы известны меньше, но заслуживают не меньшего внимания, на мой взгляд. Например, «This Must Be The Place I Waited Years To Live» Pet Shop Boys, выпущенная в 1990 году, была одним из шедевров альбома, а ее изящная оркестровка — дело рук маэстро Бадаламенти. Написанная в 1987 году инструментальная композиция была одной из многих, которые состязались за право стать главной темой нового фильма про 007 «The Living Daylights». К счастью, тогда удача улыбнулась норвежцам a-ha, чья песня, будем откровенны, была явно «побондовее». Но Теннант и Лоу не стали убирать набросок вглубь ящика стола, а пригласили Анджело Бадаламенти, который довел трек до ума, превратив невзрачную тему в помпезное, но вместе с тем очень лиричное полотно. Он сделал оркестровую аранжировку и сам дирижировал на записи. Его работа с PSB не ограничивается этой песней, но почему-то первой на ум после печальных новостей пришла именно она. Спасибо, Маэстро!
P.S. Песня, как это часто бывает у PSB, «с секретом»: в самом конце звучит запись голоса сталинского прокурора Вышинского на процессе 1938 года: «Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!» Ровно то же самое мы слышим и сейчас во время бичевания «врагов народа», сегодня названных для разнообразия «иностранными агентами»: осудить, запретить, отобрать, не пускать... История, как иголка проигрывателя, опять неумолимо движется по той же накатанной дорожке.

«Обсуждали какую-то технологию. Кудрин говорит: „Извините, но я не очень хорошо понимаю, как это работает. А можете мне организовать лекцию с ребятами?“ Сделали лекцию, и он совершенно серьезно больше часа слушал, вникал в детали, как у нас многие ленятся вникать. Это впечатлило, когда человек в 62 года, чиновник такого уровня так вникает».

https://thebell.io/zovite-menya-prosto-aleksey-kak-spustya-chetvert-veka-na-gossluzhbe-kudrin-okazalsya-v-yandekse

Практически все тексты про Кудрина и «Яндекс» кричат «Кудрин хороший, могло быть хуже», а мне больше нравится шутка про «путь из системного либерала в системные администраторы».

Выбранный в 1934 году для воплощения проект будущего главного здания Москвы ознаменовал отказ от международного модернистского движения и отход от советского авангарда, процветавшего в Москве в 1920‑е годы. При Сталине советской архитектуре предстояло развернуться в сторону более консервативной, неоклассической и реакционной монументальности. Следует отметить, что сама монументальность сталинской архитектуры побудила историков отнести ее — наряду с образцами нацистской немецкой и фашистской итальянской архитектуры — к «тоталитарному» стилю. Принадлежность к этой категории позволяет тщательно отгораживать ее от мировых течений в архитектуре и рассматривать как стоящее особняком уникальное явление.

https://knife.media/moscow-monumental/

Моя любимая роль Удо Кира — полторы минуты у Майкла Бэя в «Армагеддоне». Можно было позвать кого угодно, но Бэй гений — у него сыграл Кир.

Рубрику «Балет» в журнале «Афиша» я, конечно, всегда пролистывал, а спустя годы Юлия Яковлева стала моей любимой писательницей. К «Создателям и зрителям» я подступался долго и боялся, что не пойму и заскучаю, но это тот научпоп, что читаешь как детективы: продуманный, доступный, захватывающий. Яковлева объясняет, почему русский балет XIX века — это интересно, показывает, чему советское балетоведение не уделяло должного внимания, раскрывает тему так изящно и доходчиво, что становится очевидно: балету с авторкой повезло, такая может и про суккуленты или шиномонтаж написать дико увлекательно. Главный герой книги, Мариус Петипа, представлен в книге не фамилией из учебника или иконой, а живым человеком с недостатками и факапами. За что должны быть благодарны Петипа любители балета, как он изменил его и что прежде всего обеспечило ему место в истории мировой культуры? Если Яковлева и не влюбляет в балет, то делает его, по крайней мере, понятнее и объемнее. Когда ты в театр не побежишь, а чужой ажиотаж — зауважаешь.

«Щелкунчик» полупровалился. Но в отличие от «Спящей красавицы», которую петербургская публика быстро сумела полюбить — и полюбить страстно! — так в этом полупровале и застрял. Редактировать Петипа балет уже не стал, хотя обычно продолжал переделывать спектакли и после премьеры. «Щелкунчика» Петипа не тронул. И вовсе не из уважения к трудам своего скромного помощника. Несчастных обычно жалеют. Но в несчастности Иванова было что-то такое, что над ним потешались даже танцовщицы кордебалета; все считали его пустым местом.

Объяснение было простым. Петипа не нравилась музыка Чайковского. Это был не вопрос вкуса. Петипа мог любить Чайковского — как слушатель. Но как хореограф — предпочитал своего верного Людвига Минкуса. Скептицизм Петипа только укрепился на «Спящей красавице». Но на стороне Чайковского был Всеволжский. И Петипа пришлось ускользать от задания дипломатично.

Тяжелыми 1892-й и 1893-й оказались не только для Петипа. Как писал самый близкий композитору человек — его брат Модест, — в то время он «словно перестал принадлежать себе и нехотя должен, не может не подчиниться чему-то мощно и неотразимо овладевшему им. Что-то захватило его волю и распоряжается вопреки ему. <…> Это таинственное “что-то” было безотчетно тревожное, мрачное, безнадежное настроение, ищущее успокоение в рассеянии, какое бы оно ни было».

В этих строках — объяснение сразу всему. И тому, почему Чайковский за «Щелкунчика» вообще взялся («успокоение в рассеянии»). И тому, почему, в сущности, погубил спектакль.

Он не саботировал работу. В литературе о Чайковском о сценарии написано подробно. О том, что Чайковский читал (и любил) сказку Гофмана. О том, что сам Петипа Гофмана не читал, а пользовался глянцевым пересказом Дюма. Но конфликта с Петипа на стадии сценария и музыкального плана не произошло. Как замечали исследователи его творчества, композитор умел быть упрямым, если действительно был недоволен. Однако же в «Щелкунчике» все инструкции Петипа послушно выполнил.

Но как! Петипа заказал Чайковскому во втором акте адажио, «долженствующее произвести колоссальное впечатление — 48 тактов». Впечатление оно действительно производит колоссальное. Но — совсем не в том смысле, что вкладывал Петипа. «Трагическое отчаяние» — это еще самое сухое определение, которое подобрали музыковеды для этого адажио. Оно в «Щелкунчике» как черная дыра, страшная вибрация которой чувствуется и в вариациях солистов. Словно внезапный ужас смерти парализует куколок-балетниц. Как концептуально преодолеть пропасть между розово-сияющим Конфитюренбургом — и этим адажио Чайковского, еще не придумал ни один хореограф. Петипа уже тогда увидел, что эта пропасть непреодолима.

«Как перед избранием музыкальной карьеры в начале 60-х годов, как в Москве перед женитьбой, как в 1885 году, перед тем, что из уединения он выступает “на показ людям”, — так и теперь чувствуешь, что “так продолжаться не может”, что готовится новый перелом, нечто кончается и дает место чему-то новому, неизвестному. Смерть, явившаяся разрешить положение, имела характер случайности, но что она предстала, когда так больше не могло продолжаться, — для меня несомненно», — писал Модест Ильич.

Внезапная смерть Чайковского 25 октября 1893 года, известие о которой потрясло все русское общество, произвела сильное впечатление на Петипа, несомненно, усугубив его тогдашнее состояние.

По распоряжению императора Всеволжский немедленно занялся траурными мероприятиями. Лев Иванов не мог похвастаться быстротой, с которой работал (или вернее был приучен работать при Сен-Леоне) Петипа. Траурный концерт памяти Чайковского состоялся только 17 февраля 1894 года и вместо целого балета представил только одно действие. Иванов сочинил элегическое grand pas на музыку второй картины «Лебединого озера», давнего и неудачного балета Чайковского, впервые показанного в 1877 году в Москве и там же провалившегося. Балетоманы приняли новинку с оскорбительным равнодушием.

Оскорбительным, потому что один зритель в зале совершенно точно понял, что тогда родилось.

Именно траурный концерт выбил его из депрессии.

Петипа придумал «Лебединое озеро».

Кейт Бланшетт озвучивает в «Пиноккио Гильермо дель Торо» такого неожиданного персонажа, что невозможно не представлять, как она на съемках «Аллеи кошмаров», например, приставала к дель Торо с просьбой дать ей хоть кого-нибудь озвучить, и он в итоге такой: хм, у меня ж там обезьянка почти без реплик…

После «Офиса» попробовали «Парки и зоны отдыха» — не зашло. А вот с «Бруклин 9-9» всё получилось. Первые пять сезонов крутые, потом не так круто уже, но тоже хорошо. В финальном сезоне пришлось утяжелить всё темой ВLM, но продолжать снимать всерьёз добрый ситком про хороших копов в изменившемся мире было бы странно. Вообще, на пятом сезоне они могли бы и остановиться: от эпизодов, за редким исключением, какое-то ощущение вымученности оставалось — типа «снимаем не потому что самим хочется, а потому что надо». Поэтому полюбить героев всей душой, как это было с «Офисом» и с КЯВВМ, я так и не смог. Хотя расставаться с ними все-таки печально, даже с Хичкоком и Скалли. А еще нужно теперь искать другой крутой ситком с сериями по 20 минут, чтобы тоже подсесть и смотреть за завтраком и вечерами, когда нет сил на фильмы. Пожалуй, дам еще один шанс «Паркам и зонам»: вдруг зайдёт-таки.

Вот фотография. Андрей Григорьев-Апполонов из Иванушек стоит с пивом Сибирская корона.

Ему хорошо. Лето пасмурно. Небо голубое, стремящееся к белому, словно чистая гладь неба вот-вот превратится в облака и тучи. Сзади какие-то дома. Рядом серое Ауди. Зеленые двери гаражей. Фотография крайне малоинформативная, но чем-то она меня цепляет. Я смотрю на нее снова и снова.

Какой это год? Какой век?

Безвременье

Отличный материал «Проекта» про войну «Ростеха» с телеграм-каналами, военкоров и «Медузу» все, ясно-понятно, обсуждают в основном из-за третьей части, но там все три хороши (и круто написаны). С третьей частью, при всем моей любви к «Медузе», вынужден согласиться. Из-за обилия анонимных источников из Кремля, Думы, АП и т.д. давно уже воспринимаю тексты Андрея Перцева как «сегодня напишите-ка про нас, Андрей, вот это». И вот Катя Винокурова, скажем, пишет ровно так же, всем сливам радуясь, но ее не любят, а Перцев «свой», поэтому «он не бесит».

Там барсуки, понимаете. Среди них не могут появиться ни Песков, ни Путин. Но вот, допустим, Барсукот, который никак не может определиться, барсук он или кот, уже не раз подозревался в том, что он этакая квир-персона.

https://holod.media/2022/12/21/anna-starobinets-interview/

Группу подростков обвинили в подготовке терактов: взрыв моста в Minecraft в уголовном деле превратился в реальный взрыв настоящего моста. Что стоит за арестами детей не в одном, а сразу в нескольких городах Сибири, и как спасти их, вытащив из лап чудовищ? В романе Дмитрия Захарова, третьем и пока лучшем, дело «Нового величия» смешано с делом «канских подростков» — хотя своей чудовищностью они связаны и в жизни. Здесь есть и политика, и мистика, и пытки, и коррупция, и слабая надежда на «русский бунт», и независимые журналисты-расследователи из регионов, в которых, с одной стороны, сложнее поверить, чем даже в Зимнего Прокурора, однако мы с Захаровым точно знаем, что они есть. Важно, что это книга о Сибири: Красноярск прежде всего, Новосибирск, Томск, Норильск — земляков порадуют детали, а читатель из другой России откроет для себя много нового. «Комитет охраны мостов» безысходнее и мрачнее «Средней Эдды» и «Кластера», но это плюс, а не минус. Это точный, умный, актуальный и, именно сейчас, очень нужный роман.