Мне никогда не нравилась «Новая газета» как читателю: не понимал, как можно печатать в газете такие гигантские репортажи. Авторский стиль большинства авторов также вызывал сомнения. К содержанию репортажей и миссии издания («У нас те же буквы, но другие слова» — девиз газеты) вопросов не было, одно большое уважение. И еще — у них была Костюченко.

Умная, красивая, сильная — когда мне повезло с ней познакомиться, Лена уже была легендой. Не знаю, как она вывозит все эти темы и не сгорела до сих пор. В новой книге есть тексты о Таймыре, раньше их не читал (зря) и опять поразился, в какой стране мы живем. Лучшие репортажи кочуют у Костюченко из книги в книгу (про ХЗБ, трассу, ОВД и «Сапсан» я читал и в «Условно ненужных», и в «Нам здесь жить»), в какой-то степени это читерство, хотя чего я ворчу: так их прочтет больше людей.

Медузья читалка не сказать чтобы удобная, но тут уж чем богаты — иного способа прочитать книгу Елены Костюченко «Моя любимая страна» в нашей любимой стране пока нет. И не факт, что появится.

От метро идешь прямо, прямо, вдоль кудрявого бульвара, потом сворачиваешь в Архангельский переулок, мимо розовой церкви (говорят, там водятся привидения), потом налево, на Потаповский. Мимо садика с сиренью (раньше тут жили бездомные, а теперь стоят памятники), мимо заброшенного, заколоченного дома (всегда заколочен, странно, ведь самый центр), мимо, и вот с левой стороны — наша редакция.

<…> Однажды мы праздновали день рождения газеты на крыше. Это было 1 апреля 2006 года, солнечно, холодно. Я быстро напилась и ничего не слышала. А меня звал главный редактор, Муратов. Он дал мне удостоверение Новой газеты. Меня взяли в штат. Я тут же протрезвела. И три дня алкоголь не действовал на меня, сколько ни пей. Столько счастья было внутри, ничему другому нет места.

Внизу охрана. Ее постоянно меняют. Они не справляются. К редакции приносят головы убитых баранов (это типа угроза), живых овец (это типа смешно), у нее митингуют («вы — предатели Родины»), однажды опрыскали вход в редакцию жидкостью с едким запахом, и пришлось вызывать специалистов-химиков, а потом срезать асфальт и заливать новый. Охранники нас не очень любят. Раньше надо было показывать удостоверение на входе, но теперь у нас электронные карты, прикладываешь и идешь.

<…> В прихожей — маленький музей. Компьютер Политковской, газета, побывавшая в космосе (один из наших обозревателей — космонавт), осколок, который чуть не убил Муратова в Чечне (он был тогда не главным редактором, а военкором), лук моего первого редактора Нугзара Микеладзе (до того, как стать журналистом, он был лучником и выступал за сборную страны). Я иду мимо, я все здесь знаю.

Поворот, пять шагов, упираешься в расстрельную доску. На ней вешают приказы и объявления. Там можно прочитать, кто сдал лучший текст, а кто облажался. Я всегда ищу свое имя. Бывает, что меня хвалят (и тут важно, с какой формулировкой, я запоминаю слова), бывает, что ругают. Один раз у меня завис компьютер — старый, очень старый, и при перезагрузке удалился написанный уже текст для новогоднего номера. Текст я не сдала. Мне объявили выговор и повесили его на доску. И я ходила кричать на финансового директора, который никак не купит нам в отдел новые компьютеры, а он сказал — ну напиши еще один текст, ты же можешь, ты талантливая. Вот мудак, да? До сих пор помню.

Еще на эту доску вешают фотографию того, кого убили или кто умер. Перед фотографией ставят тумбочку, на тумбочку ставят цветы. Цветы и фотография здесь будут до похорон. Потом фотографию убитого перевешивают в круглый зал, над столом для планерок, к другим таким же фотографиям.

Фотографий пока шесть.

<…> В нашем кабинете — шесть рабочих мест, есть редакторский отсек — там еще два стола. Когда я пришла в редакцию, там сидел редактор Нугзар Микеладзе и обозреватель Лена Милашина. Я очень боялась обоих. У Микеладзе синие глаза и черные волосы с проседью. Он высокий, никогда не торопится, медленно говорит, медленно ходит, но очень быстро думает. Он лучше всех знает русский язык. Он учит меня всему. Когда он читал мои тексты, у него поднималась бровь в плохих местах — и я сбегала из кабинета, пряталась, пережидала, слишком страшно на такое смотреть. Милашина — маленькая, взрывная, всегда и все говорит напрямую. Порой они с Микеладзе ругались — орали друг на друга, Милашина швыряла бумаги, однажды кинула в Микеладзе пепельницу. Я вжимала голову в плечи и пережидала грозу. Потом они вместе шли в кафе, возвращались смеясь.

Когда Микеладзе умер, мы повесили его портрет у его рабочего стола. Он медленно улыбается. Когда тревога забирает все внутри, я прижимаюсь к нему лбом и прошу — Нугзар Кобаевич, помогите мне, пожалуйста.

Всегда помогает.

<…> Мы смогли проработать с начала войны 32 дня. Потом Новая получила два предупреждения цензурного агентства, дальше должны отобрать лицензию СМИ. Без лицензии работать нельзя. Сотрудники голосуют за то, чтобы приостановить выход газеты и так ее спасти. Я не голосовала. Я была на войне.

Лицензию отобрали все равно, через пять месяцев. Новая газета судилась. Новая газета проиграла все суды.

Новой газеты больше не существует.

Не, всё понимаю, но оборот «медиа, которое сейчас нельзя называть» стремнее сносочки «признана нежелательной организацией». И, главное, обиднее.

А еще выяснил, что гость программы ненавидит «Реальную любовь», и не удивился почему-то. Всё с ним ясно!

Современный город стоит на скальных выходах как на островах: есть центральный жилой остров, есть Оганер — остров с больницей, есть Талнах — добывающий район, отдельно есть аэропорт, есть Надежда — ещё один комбинат, есть остров Дудинка — порт в 90 километрах от центра. Есть кусок скалы — можно строить. Нет скалы — нельзя строить.

https://www.tutu.ru/geo/journal/vnutrennij-turizm/article/kak-my-stroili-norilsk-na-ledyanoj-planete/

Рассылка Tutu, прости господи, Ru внезапно принесла один из самых интересных на моей читательской памяти текстов про Норильск, где каждый, не устану повторять, хотя бы раз в жизни должен оказаться — и преисполниться.

Проклятый таймлайн, я надеюсь, что Моисеев там хохочет над всем этим.

Убийство юной девушки на пляже потрясло жителей городка в штате Нью-Гэмпшир. Убийц задержали уже через несколько дней — один погиб в участке, а второй получил пожизненное. Через 11 лет старое дело дает о себе знать. А что, если полиция ошиблась, и преступник на свободе? В расследовании активно участвует наш старый знакомый Маркус Гольдман, автор бестселлера про Гарри Квеберта, любитель копаться в делах давно минувших.

Обложка «Дела Аляски Сандерс» утверждает, что это продолжение «Правды о деле Гарри Квеберта», и это не рекламный ход, а правда. Есть в романе отсылки и к «Книге Балтиморов», но он и сам по себе дико хорош. Миллион флэшбеков, внезапные сюжетные повороты, бешеный темп — классический Жоэль Диккер. Проглотил 600 страниц за день, не оторваться.

Интересно, прописано ли где-то у него в договорах с издателями, что имя убийцы, где бы книга ни вышла, всегда должно быть на следующем развороте, чтобы мы не узнали, пока не перелистнем? Не раз уже замечал, а в «Аляске» этот прием использован минимум дважды.

Под вечер оживление на Грей Бич спало. Тело Аляски увезли, ограждение у пляжа сняли. Полицейские машины уезжали одна за другой. Толпа репортеров и зевак поредела.

Гэхаловуд с Вэнсом вернулись в Конкорд, в управление полиции штата Нью-Гэмпшир, и приступили к неизменному ритуалу, с которого начиналось каждое их новое дело: установили позади столов большую магнитную доску и стали на ней развешивать первые данные расследования.

Гэхаловуд написал красным фломастером: "Дело Аляски
Сандерс", Вэнс прикрепил пониже сделанные криминалистами фото, которые им только что принесли. На них было тело Аляски на пляже, мертвый медведь рядом, невыносимые крупные планы лица девушки. Фотографии записки "Я ВСЕ ПРО ТЕБЯ ЗНАЮ", синей машины с откидным верхом, кожаной сумки с одеждой и косметичкой, обнаруженной в багажнике. Несколько общих планов леса. Заброшенный трейлер. Запачканный кровью пуловер на полу, серый, с буквами "М" и "U». Тропинка в лесу. Дерево с отметиной черной краски. Осколки задней фары.

Их прервал звонок из приемной: приехали родители Аляски Сандерс.

— Давай я ими займусь, — предложил Вэнс Гэхаловуду. — Тебе домой надо.

Гэхаловуд взглянул на часы.

— Не собираюсь изображать из себя служащего, когда у нас убийство на руках.

— Ты не хуже меня знаешь, что до завтра ничего не случится, да и вообще... Вскрытие судмедэксперт сделает только в понедельник. Я свожу родителей Аляски в морг, чтобы опознали дочь. А ты езжай домой, займись Хелен и переездом. Только не давай ей таскать коробки. Я скоро заеду, если надо чем помочь.

Гэхаловуд вернулся к себе. Подъехав к своему новому дому, он сразу успокоился. Дневные тревоги словно смыло. Заглушив двигатель, он несколько минут любовался новым жилищем — маленьким, но миленьким.

Внутри в веселом беспорядке громоздились коробки, но ему было плевать. Гэхаловуд был счастлив. Хелен прикорнула на диване. Он нежно разбудил жену, она притянула его к округлившемуся животу:

— В этом доме так хорошо.

— Прости, за весь день минуты не было тебе позвонить.

— Ничего страшного, я так и поняла, что тебе некогда.

— У нас убийство. Девушка, двадцать два года, нашли в лесу.

Гэхаловуд постарался выкинуть из головы образ Аляски.

— А ты как день провела? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Сходила в тот магазинчик декора на Айзек-стрит. Смотри, что нашла.

Она встала и вытащила из бумажного пакета железную кованую накладку со сплетенными словами:

РАДОСТЬ ЖИЗНИ

— Повесим снаружи, у входной двери, — пояснила Хелен.

— И что это будет значить?

— Нас! Нас в этом доме.

Гэхаловуд улыбнулся. После ужина он прибил настенное украшение под навесом крыльца. Как только он закончил, на аллее, ведущей к дому, остановилась машина: приехал Вэнс.

— Ну что? — спросил Гэхаловуд напарника, когда тот поднялся на крыльцо.

— Родители просто убиты. Нетрудно догадаться. Они официально опознали дочь.

Гэхаловуд принес две банки пива. Напарники сели на ступеньку и стали пить. Вэнс закурил.

— Милая хибарка, — сказал он.

— Спасибо.

— Но что вам приспичило переезжать за несколько дней до родов!

Вэнс разглядывал кованое украшение на стене, теперь оно будет встречать гостей.

— “Радость жизни", — прочитал он.

— Это Хелен придумала, — сказал Гэхаловуд.

— Мне нравится, — одобрил Вэнс. — Это значит, не надо тащить сюда все ужасы, с которыми тебе придется сталкиваться.

Вэнс докурил сигарету и тут же достал еще одну. Он нервничал. Затянувшись пару раз, он думал, что пора рассказать напарнику о своем решении. Сегодня утром Вэнс понял, что время пришло.

— Я начинал службу копом в Бангоре, в штате Мэн. Одно из моих первых дел — семнадцатилетняя девчонка, ее убили, когда она возвращалась пешком с вечеринки у подруги. Звали Габи Робинсон. Никогда ее не забуду. Того, кто это сделал, так и не нашли. Сегодня утром, когда я увидел это тело на пляже, во мне поднялась целая туча дурных воспоминаний. Дело Аляски Сандерс станет моим последним расследованием, Перри. Мы поймаем того, кто это сделал. Мы его возьмем. Обещаю. Тогда я смогу посмотреть в глаза родителям Аляски и сказать им, что правосудие свершилось. А потом — хватит с меня.

Фейсбук напомнил, что девять лет назад я дебютировал в роли Деда Мороза на новогоднем утреннике в садике у сына. (После этого еще два года выходил в этом костюме, а потом перестали приглашать на роль, понятно почему.) Помню, как чуть не задохнулся от умиления, когда меня мгновенно обступила толпа восторженных детсадовцев, радостно смотрящих снизу вверх. Коля говорил, что сразу понял, кто такой этот «дед», и даже пытался сообщить окружающим, но его не слушали, а он не стал настаивать.

Алексей «Joker James» Пономарев второй декабрь подряд разрывает в клочья мне сердце предновогодним релизом. Год назад это была песня «A.S.M.R.» с пронзительным клипом (меня пробило на слёзы еще до того, как я увидел дорогую Хельгу, где-то на блестящих глазах Красильщика), а теперь вот «Спойлер», фактически подводящий итоги адского 2023-го. «Был хуевый год, ты прости» — спасибо, Лёха, за эти саундтреки.

Как в себя вместить всю, что наяву, боль, давай объясни, если ты эксперт. Оправдай город-кладбище Мариуполь, город-призрак Степанакерт. Повезло нам жить внутри киноленты, но порою страшно до тошноты. Я давно перестал верить хэппи-ендам, а ты?

Надеюсь, что круг моих читателей шире, чем круг моих друзей. Вообще, очень странная идея писать книжки только для людей одних с тобой убеждений. Мне нравится мысль, что у художественных произведений должен быть адресат и что ты должен понимать, кому ты рассказываешь историю. Но мои адресаты не делятся по идеологическому принципу.

https://verstka.media/interview-ivan-filippov-o-tom-chto-dazhe-v-z-propagandiste-mozhno-razgliadet-cheloveka

В пятницу издание, где работает моя бывшая жена, назвали иноагентом — такой себе повод почитать интервью Риты с Иваном Филипповым, но тем не менее.