В рубрике «Пересмотрел» — «Лангольеры», легендарная ТВ-экранизация повести Стивена Кинга о том, «что происходит с сегодняшним днем, когда он становится вчерашним». Впервые посмотрел фильм про пассажиров рейса Лос-Анджелес — Бостон, пролетевших через временной разлом над пустыней Мохаве, еще подростком и всегда вспоминал кадры оттуда, видя уходящий за лес ряд опор ЛЭП (как на даче на «Учебном») или пустой аэропорт (как в ночь на 7 января 2008 года в «Кольцово»). Спецэффекты 1995 года выглядят потешно, но важно ли это, если вам все так же жутко, когда обгрызанные лангольерами куски земли с ВПП проваливаются в черную бездну. Странно, кстати, что на моем детском страхе перед полетами «Лангольеры», кажется, не сказались вообще никак — да, я всегда боялся разбиться (спасибо другим фильмам!), но не увидеть, проснувшись, что все остальные пассажиры исчезли.

Карент муд.

У меня вообще есть ощущение, что само это время не породило никакой своей эстетики — она родилась из нашей сегодняшней рецепции. Из оглядки и переосмысления хаоса, в котором мы выросли. Эстетика 90-х, которую мы видим сегодня, — это лакировка того ужаса, в котором мы жили. И мы ее так любим, наверное, за то, что выжили.

https://knife.media/seance-interview/

Конспирологи, утверждавшие, что певец SHAMAN не смог бы за два дня написать песню про «Крокус» и снять клип (всё он мог), должны были охнуть от новости про выход сборника каверов песен Муслима Магомаева, которому (как многие, в том числе я, узнали из новостей) «Крокус» был посвящен. Главное в альбоме «Голос мой услышь» — его название (кто придумал взять именно эту строчку, тот молодец) и входящие в него песни: сами по себе, не в этом, увы, исполнении. Магомаев великий и заслуживает трибьют, бесконечно грустно, что повод оказался таким трагичным. Поэтому же невозможно ворчать из-за качества каверов — это как писать о песне «Памяти Алексея Навального», что она хорошая, но вот, я считаю, пошляк Котляров из «Порнофильмов» всё испоганил. Мы ведь все понимаем, что лучше бы вообще не было ни этой песни, ни этого сборника.

В романе «Мгла» есть эпизод, когда туман накрывает город и посетители супермаркета оказываются в нем запертыми, как в ловушке, и среди них есть женщина с коробкой грибов. Начинается паника, и менеджер выхватывает коробку у женщины, и она начинает визжать: «Верни мне мои грибочки!» Мы боимся потрясений — нам страшно, что кто-то украдет наши грибочки.

https://www.kommersant.ru/doc/6596736

Книга «Убывающий мир» Алексея Конакова исследует особенности дискурса о «невероятном» в мире советской культуры. Стремление к изучению телекинеза, веру в йети, хайп теории палеовизита Конаков объясняет не нехваткой религии (в СССР нельзя было верить в Бога, а в пришельцев, телепатию или силу мумиё — ради бога), а «избытком научного оптимизма». Носителями дискурса выступали не верящие в магию малообразованные люди, а городские интеллигенты, которые пытались объяснить невероятное, оставаясь верными науке. По трем группам советского невероятного (космос, тело, психика) Конакову удается проследить, как менялась страна — частное стало волновать граждан сильнее общественного.

Увлекательнейшая книга, читается на одном дыхании, притом что работа точно проведена серьезная. Видимо, инженерное образование избавляет автора от свойственной гуманитариям тяжеловесности: «Я стараюсь описывать исторические сюжеты как своего рода машинки: хочется разобраться в принципах функционирования, а потом просто и понятно их изложить».

Психотерапевт из Винницы, лектор общества «Знание» и психолог сборной СССР по тяжелой атлетике, первую известность Анатолий Кашпировский получил благодаря лечению энуреза у детей — он ставил им, посредством словесного внушения, «внутренний будильник»; забота о здоровье сочеталась тут с характерной для позднего СССР заботой о детях и вызывала потрясающий отклик у публики. <…> Всесоюзная популярность приходит к Кашпировскому в марте 1989 года, после участия в телепередаче «Взгляд»; Кашпировский дистанционно (пользуясь все тем же словесным внушением), из студии «Останкино», обезболивает находящуюся в Киеве пациентку Любовь Грабовскую, которой проводят операцию по удалению опухоли молочной железы (обычный наркоз был невозможен по медицинским показаниям). Вскоре похожий сеанс дистанционного обезболивания (при операциях по удалению грыжи) будет проведен в Тбилиси с двумя пациентками, «одна из которых во время операции возбужденно требовала шампанского, а вторая сладко стонала, а выйдя из транса, заявила, что испытала сразу несколько оргазмов». Наконец, осенью 1989 года Центральное телевидение показывает цикл из шести передач «Сеансы здоровья врача-психотерапевта Анатолия Кашпировского», который видят миллионы советских телезрителей. Глядя в телеэкран, Кашпировский «дает установку на исцеление», эффект которой просто невероятен: у людей пропадают экземы, рассасываются язвы, исчезают опухоли и проходят хронические болезни (что же касается бессонницы, то Кашпировский советует лечить ее чтением «Феноменологии духа»).

Именно в версии, предложенной Кашпировским, советская парапсихология становится максимально успешной: ее прагматическая ценность, исцеление больных, явлена здесь как можно более выпукло, тогда как академический (занимавший советских ученых со времен Леонида Васильева) вопрос о медиуме, передающем (целительное) воздействие на огромные расстояния, оказывается ловко снят (в смысле гегелевского Aufhebung) — телепатия заменена телевидением.

<…> Кашпировский твердит, что «человек может все»: «Мы ищем лекарства в растениях, в животных, в минеральном мире. Но человек сложнее ромашки! В нем самом есть все необходимое для лечения, надо лишь активизировать выработку каких-то веществ в его организме. <…>». Очевидно, Кашпировский продолжает давно знакомый советским людям разговор о «скрытых резервах»: «В связке “врач — пациент” я не считаю себя главным. Это организм пациента выбрасывает свои резервы… А я умею дать команду». Торжество подобного подхода словно бы подытоживает всю семидесятилетнюю эволюцию советского общества, давно переставшего быть обществом пролетариев (которым нечего терять, кроме своих цепей) и оказавшегося обществом обособленных (и непременно что-то накопивших) криптобуржуа. Идея Кашпировского, что в организме «самой природой заложена богатейшая фармацевтика, способная справиться с любыми очагами внутренних болезней — надо только “разбудить” источник саморегуляции», притягательна именно потому, что настаивает — у каждого есть «внутренний резерв», позволяющий ни от кого не зависеть.

Таким образом, деятельность Кашпировского поднимала на щит вовсе не «массовое подчинение» некоей власти, как часто думают, но что-то прямо противоположное — идею самостоятельности, самодостаточности и независимости любого советского гражданина. Процесс освобождения экстрасенсов от сетей технонауки аккомпанировал более общему процессу освобождения советских людей от государства, а парапсихология окончательно становилась способом бытования криптобуржуазного дискурса о безусловной ценности человеческого здоровья, комфорта и счастья. К концу восьмидесятых «великие нарративы» вытеснены историями болезней и историями оздоровлений, на местах грандиозных проектов обнаруживаются линии частных жизней, а отдельный человек кажется интереснее космоса, телепатии, науки и самого коммунизма. <…> После четырех десятилетий блужданий между Марсом и Тау Кита, тунгусской тайгой и памирскими горами, местами посадки НЛО и сбора мумиё, дискурс о «невероятном» признает, что максимально «невероятным» феноменом является простой позднесоветский криптобуржуа.

В рубрике «Пересмотрел» — «Прорва» Ивана Дыховичного, гениальная драма про чекистский быт, 1937 год и парад на Красной площади, для которого пришлось приделывать бутафорский фаллос кобыле: жеребцов пугал оркестр.

Fun fact: созданную в партнерстве с Францией «Прорву» не взяли на Каннский фестиваль, посчитав ее «преждевременной». Похожая на «фильм Александрова, снятый Висконти или Фасбиндером» (из других ассоциаций — Гринуэй), в 1992-м она вызывала когнитивный диссонанс и у них, и у нас: за окном черт-те что, а русские снимают европейское кино, что?

Тем более на столь болезненную тему. Чекисты выглядят в фильме и омерзительно, и притягательно — к такой рефлекции про 1937-й были готовы не все. Дыховичный говорил, что «мог пойти двумя путями — или высокая ирония над “Кубанскими казаками”, или социально-разоблачительная картина о жертвах и палачах. Кажется, удалось избежать и того и другого. Первого от меня ждали отечественные постмодернисты, второго — “там”. Не угодил ни тем, ни другим. Ну и хорошо. Очень рад».