В апреле 2018 года жители Лондона увидели в газетах страшные известия: «ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ В ЛОНДОНЕ БОЛЬШЕ УБИЙСТВ, ЧЕМ В НЬЮ-ЙОРКЕ!» Подобные заголовки отлично вписывались в представление, что в городе свирепствуют банды. Если на минутку оставить в стороне тот факт, что по другую сторону океана и определение «убийства» совсем другое, это заявление — сущая правда. В феврале 2018 года в Нью-Йорке было 14 убийств, а в Лондоне аж 15.

И какой же мы сделаем вывод? А никакой.

Не следует делать никаких выводов, потому что эти два числа сами по себе мало о чем нам говорят. Чтобы понять, что происходит на самом деле, нужно отступить на шаг назад и посмотреть на вопрос шире.

В 1990 году в Лондоне случилось 184 убийства, а в Нью-Йорке — 2262, то есть уровень убийств в Нью-Йорке был выше более чем в 10 раз. Именно о такой смертельно опасной картине Нью-Йорка думали встревоженные лондонцы. Но с 1990 года количество убийств в Лондоне не росло, а падало. В 2017 году в Лондоне было 130 убийств. Значит, в 1990 году Лондон был городом безопасным, а сейчас — еще чуть безопаснее. А в Нью-Йорке число убийств в 2017 году упало до 2017, то есть Нью-Йорк все еще опаснее Лондона, но намного безопаснее, чем в 1990 году.

В наши дни Нью-Йорк значительно безопаснее. Изредка случается, что Нью-Йорку везет, а Лондону не очень, и число убийств в месяц в Нью-Йорке становится меньше, чем в Лондоне. Есть у чисел такая особенность: с течением времени они слегка изменяются и в большую, и в меньшую стороны.

Так что информация в газетных заголовках в узком смысле верна, но она не приближает нас к истине, а отдаляет ее. Новости на самом деле хорошие. Лондон становится все безопаснее и продолжает быть безопаснее Нью-Йорка, который, впрочем, также идет на поправку. Истина проявляется только в контексте.

В 1965 году норвежские социологи Йохан Галтунг и Мари Руге сделали удивительное наблюдение: от того, как часто мы потребляем новости, зависит, что именно считается «новостями». Если медиаресурсы знают, что большая часть аудитории проверяет новости каждый день или несколько раз в день, понятно, что сообщаться будет о самом громком событии, произошедшем за последний день и час.

Возьмем финансовые новости. Между круглосуточным освещением новостей в сфере бизнеса на канале Bloomberg TV, ежедневном ритмом газеты «The Financial Times», где я работаю, и еженедельным обзором «The Economist» есть большая разница, хотя все три ресурса одинаково интересуются бизнесом, экономикой и геополитикой. Bloomberg может сообщить о резких изменениях на фондовом рынке, произошедших за последний час. «The Economist» ту же самую информацию сочтет недостойной даже упоминания. Раз в неделю, раз в день или раз в час: от того, с какой частотой работает новостной метроном, меняется сама сущность новостей.

А теперь представьте, что мы замедлили этот ритм и открыли газету, выходящую раз в 25 лет. О чем будет последний выпуск? В нем будет множество новостей, и обнадеживающих, и мрачных. Он расскажет об экономическом росте в Китае, об интернете и смартфонах, о появлении «Аль-Каиды» и крушении фирмы «Lehman Brothers». Возможно, будет там и статейка об уровне преступности, где будет отмечено, что число убийств в Лондоне снизилось, но не так значительно, как в Нью-Йорке. Никто и строчки не отведет на сообщение о том, что в Лондоне сейчас волна убийств. Такие наблюдения имеют смысл лишь для ресурса, выпускающего новости чаще, чем раз в 25 лет.

А как насчет газеты раз в полстолетия? <…> Что будет на передовице этой газеты в 2018 году? Возможно, рассказ о том, чего и не было: «УФ! МЫ ИЗБЕЖАЛИ ЯДЕРНОГО АРМАГЕДДОНА!» Открыв газету в 1968 году, вы бы с тревогой читали об атомной бомбе, о том, как за прошедшие 30 лет ее изобретали, улучшали, использовали в Японии (с ужасающими последствиями). <…> Если в 2018 году человек, полвека не читавший газет, откроет свежий выпуск, он очень удивится, узнав, что Холодная война закончилась сама по себе, без какого-либо использования ядерного оружия. Но ни одна ежедневная газета в этот период не напечатала статью под заголовком «День прошел без ядерных ударов».

В рубрике «Пересмотрел» — «Старикам тут не место» Коэнов, жестокий неовестерн с Хавьером Бардемом в роли Антона Чигура, олицетворяющего абсолютное зло убийцы-психопата.

Я в начале нулевых был фанатом братьев Коэнов, а потом поостыл: как по мне, свои лучшие картины они сняли в 1980-е и 1990-е. При этом именно «Старики» стали их самым титулованным фильмом, получив свыше 90 всевозможных наград, включая четыре «Оскара» (Бардем и сами братья — лучший фильм, адаптированный сценарий и режиссура). «Старики» заняли шестое место в топ-100 фильмов XXI века от «Кинопоиска», и это, в общем, правда отличное кино. Но если в «Фарго» хочется смеяться даже над убийствами (пусть то и нервный смех), то в двенадцатом фильме братьев Коэнов вообще не до смеха, этим он и отличается от большинства их работ.

«Когда люди говорят, что у нас в сюжетах переизбыток клоунов, они забывают, что мы и фильмы тоже снимаем о клоунах, — говорил в 2007 году Итан Коэн. — На съемках “Стариков” все было иначе — мы делали триллер о злобных ублюдках».

В некоторых случаях иммунная система, вырабатывая антитела, может запустить полномасштабную программу уничтожения системы нервной. Именно это произошло с 40-летним Майком Беллоузом в самый неудачный момент, когда он хотел сделать своей подруге предложение. Вместо этого он решил, что его возлюбленная — паук, а сам он президент США.

https://gorky.media/context/o-mozgah-nesedobnyh-i-linkolna/

Насмотревшись перед сном видео из «Крокуса» (особенно кадры из зрительного зала впечатлили), всю ночь в результате прятался во сне от стреляющих террористов. Они ходили по улице, а я вместе с какими-то людьми, в том числе с Арнольдом Шварценеггером, роль которого, вероятно, заключалась в указании на серьезность ситуации (раз уж он тоже испугался, значит, это точно не кино), был на первом этаже какого-то дома, старался не высовываться в окна и боялся, что они нас увидят, зайдут и убьют.

Чувствовать себя беспомощными перед вооруженными убийцами (и перед теми, кто допустил теракты, хотя должен, по идее, защищать) и во сне, и наяву — мягко говоря, не очень приятно. Берегите себя.

Продолжаем разговор о любимых русскоязычных альбомах. Первый альбом группы «Маша и медведи» «Солнцеклёш» («Любочка», «Без тебя» и «Рейкьявик» — его самые известные хиты) до сих пор звучит свежо и насыщенно. Особенно это касается треков, где поет и играет на дудках опознаваемый с первых же нот Сергей Старостин — «Мил-мила», «Сказка», «Дворник».

Большинство песен были еще на кассете, которую Маша передала в Краснодаре Олегу Нестерову, ответственному за ее дальнейший успех. «Потом просто переписали это в Москве в хорошей студии с хорошим звукорежиссером. Так что это немножечко б/у альбом, — заявляла затем Макарова. — Мне первый вариант нравится больше, он более искренний, а второй — отработали и всё».

Обесценивание? Не, не слышала.

Машу называли «нашей Долорес О’Риордан» (ее записи местами и правда напоминают Cranberries), девушек в русском роке почти не было, так что в 1998-м у нее еще были шансы стать рок-королевой. Уже через год всех затмил альбом другой дебютантки: вы слышали его, он называется «Земфира».

Пару недель назад интернет пару дней пообсуждал, что в дебютном художественном фильме Николая Солодникова сыграли Иван Ургант и Полина Агуреева одновременно (она за СВО, он против; «и нашим, и вашим, ай да Коля»), а я обратил внимание, что на постере нет слов «автор сценария» — не удивлюсь, если и сценария как такового нет, и Евгений Жаринов просто читает за кадром текст Юрия Казакова, а актерам остается «подстрочник», в духе Солодникова было бы кино.

Однако спасибо ему, конечно: без этого анонса я бы, возможно, и не прочел «Во сне ты горько плакал» («…курил и ел десерт из маракуйи с горгонзолой», — злорадствуют в запрещенной соцсети), последний рассказ Юрия Казакова, в котором «отразились все особенности его авторской манеры и стиля». Текст правда прекрасный, обидно будет, если при экранизации испортится.

В рубрике «Пересмотрел» — «Лангольеры», легендарная ТВ-экранизация повести Стивена Кинга о том, «что происходит с сегодняшним днем, когда он становится вчерашним». Впервые посмотрел фильм про пассажиров рейса Лос-Анджелес — Бостон, пролетевших через временной разлом над пустыней Мохаве, еще подростком и всегда вспоминал кадры оттуда, видя уходящий за лес ряд опор ЛЭП (как на даче на «Учебном») или пустой аэропорт (как в ночь на 7 января 2008 года в «Кольцово»). Спецэффекты 1995 года выглядят потешно, но важно ли это, если вам все так же жутко, когда обгрызанные лангольерами куски земли с ВПП проваливаются в черную бездну. Странно, кстати, что на моем детском страхе перед полетами «Лангольеры», кажется, не сказались вообще никак — да, я всегда боялся разбиться (спасибо другим фильмам!), но не увидеть, проснувшись, что все остальные пассажиры исчезли.

Карент муд.

У меня вообще есть ощущение, что само это время не породило никакой своей эстетики — она родилась из нашей сегодняшней рецепции. Из оглядки и переосмысления хаоса, в котором мы выросли. Эстетика 90-х, которую мы видим сегодня, — это лакировка того ужаса, в котором мы жили. И мы ее так любим, наверное, за то, что выжили.

https://knife.media/seance-interview/