Чиновники Сарасовской области решают возродить литературный журнал «Пламя». Исключительно в интересах губернатора — чтобы в первом номере вышла подборка прозы дяди замглавы АП: «Вручим ему журнал с дядюшкой — считай, шеф переутвержден». Нанятая на должность редактора Аня находит в архиве неопубликованную 15 лет назад рукопись и понимает, что ее автор — так и не пойманный тогда серийный убийца. Узнав, что текст нашли, он начинает убивать снова.

От мощнейшего триллера Шамиля Идиатуллина «До февраля» не оторваться. Саспенс обеспечивает повествование от лица жертв — ни разу не новаторский прием, зато в сценах убийств работает отлично: до последнего надеешься, что вот хоть этот-то персонаж выживет, и опять получаешь новую дозу шока. Маньяк Идиатуллина — тотальное, абсолютное зло, которое, кажется, невозможно победить. По крайней мере, пока не выяснил отношения с прошлым. Будущее тоже, как мы знаем, не сахар: «Новый год будет лучше старого», — заявляет герой романа в декабре 2021-го. Многие так думали. До февраля.

— Он следит, понимаешь? Конкретно за мной следит. Ему важно знать, где я нахожусь. Догадываешься, для чего, да?

Паша кивнул, встал, покачнувшись в такт табурету, налил воды в чайник и щелчком заставил его почти сразу шуметь по нарастающей.

— Но теперь-то он не знает, а следит за маршруткой, — сказал он наконец. — Приедет, прокатится, успокоится.

— И начнет заново искать. И найдет. Даже если я из соцсетей выпилюсь и так далее. Через работу. Через маму. Через тебя.

— Думаешь, ты для него прямо навязчивая идея? — уточнил Паша, явно пытаясь не обидеть недоверием.

Не то чтобы у него получилось, но Аня попытку оценила.

— Да, — сказала она и запихнула пальцы в карманы джинсов, чтобы не трогать. — Последняя. И завершение второго тома.

— В смысле — второго?

— Ну я ж рассказывала — он как бы убедился, что настоящий творец работает не словами, а делами.

— Телами, — пробормотал Паша.

Аня кивнула. Паша спросил:

— А фигли он тогда строго по бабкам шел, причем душил именно, а теперь всех подряд и всякими способами? Такие маньяки бывают разве?

— Видимо, такие и бывают. Просто нравится ему убивать — вот и всё. А почему раньше так, а теперь эдак — маскируется, может. Поймают — узнаем.

— Или не узнаем.

— Ну да. Да это и неважно нифига. Главное, чтобы больше не убивал. А раз я в любом случае последняя точка, значит, на меня и надо ловить.

— Как? Ты же маячок услала.

— Как услала, так и верну. Я же помню автобус, у нас на этом маршруте их всего штук пять. А «как» — давай придумывать. Я чего приехала-то, именно для этого.

Чайник забурлил и выключился. Паша сыпанул чаю в толстостенную кружку с неродной крышечкой, замещавшую, очевидно, заварник, и уточнил:

— То есть ты полагаешь, что если в засаде сделать тебя приманкой, он обязательно попадется?

Аня кивнула.

— Ему, думаешь, делать нечего, только за тобой бегать?

— Ему делать нечего, — твердо сказала Аня. — Он просто тупой мудила, который ничего не умеет, только убивать. И ему надо придать этому, как это, добавленную стоимость. Какой-то смысл. Смысла нет, поэтому надо придумать — это, знаешь, как войну начать.

— Войны бывают справедливые и несправедливые.

— Войны бывают потому, что кто-то хочет убивать и может убивать. Всё. Остальное несущественно. Всё остальное не мешает договариваться, торговаться, орать, угрожать, но искать выход. А для войны нужны только две причины: ты хочешь убивать. И ты можешь убивать. Вот и этот так же. Тварь.

— Тебе виднее, — осторожно сказал Паша.

— Мне виднее. Он реально болван плоский, у него в башке каша тухлая, и пишет он кашу тухлую, иногда только под собеседника подлаживается, но быстро срывается, потому что тупой — знаешь, как паук какой-нибудь притворяется цветочком только для того, чтобы пчелку сожрать.

— Сожрать, — пробормотал Паша и вытащил коробку с пирожными из пакета. — Красотишше. Тебе погуще или послабже?

— Посреднее.

— И как ты предлагаешь его обезвредить? — осведомился Паша, разливая чай по разномастным кружкам.

— Просто пусть найдется. А дальше уже не наша забота.

— А чья, ментов? Что-то они до сих пор не сильно справлялись.

— Теперь, думаю, справятся, — сказала Аня. — После Баюкова и Баженова наверняка все бегают как ошпаренные. Из округа, небось, спецов прислали, и розыскников, и спецназ всякий. Может, из Москвы даже. Если уж они смерть мента и депутата простят, то вообще что угодно простить могут.

— Прощать — это не про них, конечно, — согласился Паша и откусил сразу полпирожного.

— Не про Тоболькова уж точно, — сказала Аня.

В 1990-х с обеих сторон было повальное скотокрадство. Мне, как тувинке, было некомфортно разговаривать на эту тему в приграничных районах Монголии. В 2016 году, например, я общалась с монгольскими коневодами, скотоводами, и приходилось напрямую спрашивать людей: «У вас уводили лошадей через границу?» Мне говорили, что да.

Мне бы хотелось, чтобы мы пережили эти тяжелые моменты и снова начали дружить.

https://perito.media/posts/repressirovannyi-kon-tuvinskaya-issledovatelnitsa-o-loshadyakh-granitsakh-i-pamyati-o-sovetskom-proshlom

Очень интересная беседа, особенно в конце, про колониальный характер социальной антропологии.

Смерть, насилие и жестокость войны навсегда изменили мировоззрение Голдинга: «Если человек прошел войну и не понял, что люди творят зло подобно тому, как пчелы производят мед,— он или слепец, или безумец». На вопросы о том, какую идею он заложил в свой самый знаменитый роман, Голдинг всегда ссылался на опыт Второй мировой: «Все вокруг благодарили Бога за то, что они — не нацисты. А я достаточно к тому времени повидал и передумал, чтобы понимать: буквально каждый мог бы стать нацистом. Возьмите историю любой страны — и вы неизбежно придете к выводу: нацистская Германия — это нарыв, который прорвался. Это была особого рода болячка, от которых все мы страдаем... И вот я изобразил английских мальчиков и сказал: "Смотрите. Все это могло случиться и с вами". В сущности говоря, именно в этом — весь смысл книги».

https://www.kommersant.ru/doc/6951568

Английский художник и литератор Джон Бёрджер известен, пожалуй, прежде всего по книге «Искусство видеть». Его интересуют в первую очередь особенности восприятия, контекст контакта и те отношения, что возникают между объектами и рецепиентами — произведениями искусства и зрителями или, как в «Зачем смотреть на животных?», животными и людьми. В сборнике есть эссе про зоопарк, мышеловку («Человек задается вопросом, не возвращаются ли в дом какие-то из мышей, которых он выпустил в поле. Поразмыслив, он решает, что вряд ли. Он до того пристально наблюдает за всеми, что уверен: вернись одна из них, он ее тут же узнал бы»), блюда из мяса, деревянные игрушки в виде птиц; животные фигурируют (один раз) даже в эссе о последних днях жизни философа Эрнста Фишера: «Правая сторона [лица] была нежной и буйной. Мне представилось животное: может, некая разновидность козы, легкая в движениях, например серна». Но все эти ласточки и собачки важны Бёрджеру не сами по себе: меняющийся в момент восприятия человек волнует его больше.

На первых стадиях индустриальной революции животных использовали в качестве машин. Как и детей. Теперь, в так называемых постиндустриальных обществах, с ними обращаются как с сырьем. Животных, необходимых для еды, перерабатывают, словно товары при производстве.

<…> Сведение животного к товару, имеющее как теоретическую, так и экономическую историю, есть часть того же процесса, с помощью которого людей удалось свести к изолированным производящим и потребляющим единицам. В течение соответствующего периода отношение к животным нередко было, по сути, прототипом отношения к человеку. Механический взгляд на производительную способность животного впоследствии был применен к способности рабочих. Ф.У. Тейлор, создатель «тейлоризма» — теории, исследующей время и движения, «научное» управление промышленностью, — предложил сделать работу процессом «столь тупым» и столь вялым, чтобы рабочий «по своему умственному складу более всего напоминал быка». Почти все современные методы приспособления к социуму поначалу основывались на опытах над животными. Методы так называемого тестирования интеллекта — тоже. В наши дни бихевиористы вроде Скиннера любое понятие о человеке втискивают в рамки того, что им подсказывают специально проведенные опыты с участием животных.

Неужели животные обречены на вымирание? Неужели у них нет никакой возможности размножаться и дальше? Столько домашних животных, сколько можно обнаружить нынче в городах наиболее богатых стран, не бывало еще никогда. В Соединенных Штатах, по некоторым оценкам, имеется как минимум сорок миллионов собак, сорок миллионов котов, пятнадцать миллионов домашних птиц и десять миллионов других животных.

В прошлом семейства всех классов держали домашних животных, поскольку те выполняли полезную роль: сторожевые собаки, охотничьи собаки, коты, убивающие мышей, и так далее. Практика держать животных вне зависимости от приносимой ими пользы, заводить животных именно домашних (в XVI веке этим английским словом, pet, обычно называли собственноручно выращенного барашка) — современное нововведение, уникальное в том социальном масштабе, в каком оно существует сегодня. Это один из признаков того всеобщего, но индивидуального ухода в частную ячейку-семью, украшенную или обставленную сувенирами из внешнего мира, что составляет столь отвратительную черту обществ потребления.

Этой небольшой ячейке-семье недостает пространства, земли, других животных, времен года, природных температур и так далее. Домашнее животное либо кастрируют, либо содержат в сексуальной изоляции, крайне ограничивают его физическую деятельность, лишают почти всякого контакта с другими животными, кормят искусственной едой. Именно этот материальный процесс лежит в основе избитого понятия, согласно которому домашние животные становятся похожи на своих хозяев. Их создает образ жизни их владельцев.

Не менее важно то, как относится к своему домашнему животному среднестатистический владелец. Домашнее животное служит его дополнением, предлагая реакцию на стороны его характера, которые иначе остались бы без подтверждения. Со своим домашним животным он может быть тем, кем не может ни с кем и ни с чем другим. Более того, домашнее животное можно приучить реагировать так, будто оно тоже это понимает. Животное протягивает своему владельцу зеркало, в котором отражается часть, нигде более не отражающаяся. Но поскольку в этих взаимоотношениях обе стороны лишились автономии (владелец превратился в этого особого человека, каким он бывает лишь со своим животным, а животное привыкло зависеть от своего владельца во всём, что касается физических нужд), параллельный ход их отдельных жизней оказался нарушен.

Культурная изоляция животных, разумеется, представляет собой процесс более сложный, чем их физическая изоляция. Животных, обитающих в сознании, разогнать не так просто. О них напоминает всё: оговорки, мечты, игры, истории, предрассудки, сам язык. Животные, обитающие в сознании, не разбежались, а были вписаны в другие категории, так что категория животное утратила свое центральное значение. По большей части их вписали в категории семья и спектакль.

Став объектом психологического изучения, идея креативности смогла «аккумулировать онтологическую массу»: креативность стала чертой личности, поддающейся измерению, что вскоре привело к появлению представления о «креативной личности» как о специфическом человеческом типе. Проникновение этой категории в бюрократические классификации, которыми оперируют государства, школы и корпорации, а также в литературу и популярную культуру, позволило большому количеству людей примерить ее на себя, а моральное одобрение креативной личности сделало узнавание в ней себя более вероятным.

https://gorky.media/reviews/proshhanie-s-kreaklom/

Крутой формат: подробный пересказ еще не переведенного нон-фикшена, «сам прочитал и всё вам расскажу». Недавно, кстати, открыл для себя «Книжный импорт» — канал с «любительскими переводами» (спасибо нейросетям) книг, которые «вероятно, никогда не выйдут на русском языке». Всё-таки в интересные времена живём.

Ошибки и корявости повторяются, они однообразны, типичны. Это говорит о том, что сам автор их не видит и что литературный редактор к тексту не прикасался вообще. «Риф» написан в сходно-неуклюжей манере. Тексты такого качества ожидаешь увидеть от студента второго-третьего курсов журфака, а не от автора пяти книг.

https://discours.io/articles/culture/polyarinov-critique

Вот ровно то же, кроме стенаний про поколения, говорю всем про «Риф» и «Кадавров» — искренне огорчаясь, что там всё так.

Нечасто анонсирую здесь события с участием себя, но тут нельзя не! В рамках фестиваля Beat Weekend, который начнётся в Новосибирске сегодня, пройдет, как я уже писал, программа паблик-токов. Крутая! Кино о технологических стартапах обсудят резиденты Академпарка, кино про фотографа — фотографы, кино про Ника Кейва — музыканты группы USTAL (модерирует Настя, потому что музыка всегда в моде), кино про бег — Ксюша Егошина из I Love Supersport в Новосибирске. А я 21 сентября буду модератором паблик-тока о методах кастинга с директором Global Russian Models Еленой Сиркиной — после фильма «Бонни» про Бонни Тиммерманн, ответственную за каст множества голливудских хитов и открывшую миру кучу сегодняшних звезд. Док про «кухню», всё как мы любим. В общем, берите билеты, кто может, и увидимся в субботу в «Победе».

Прикольно, не знал: оказывается, «Оскар» за сценарий «Вечного сияния чистого разума», которому в этом марте исполнилось 20 лет, получили три человека — Гондри, Кауфман и французский художник Пьер Бисмут, автор ИДЕИ фильма, которую первые двое превратили в сценарий (узнал вчера из дока о Гондри на открытии Beat Weekend; говорю же, крутейший фестиваль).

Мне очень жаль, что не существует фестиваля, где музыканты бы прилюдно сжигали свои рукописи. У каждого музыканта есть что-то, с чем стоит попрощаться навек. Просто запретить к исполнению, уничтожить все цифровые копии на всех площадках. Это был бы отличный «Фестиваль утилизации музыки», где музыканты исполняли бы свои самые худшие треки в последний раз — публично прощались бы, и все бы знали, что это больше слушать как-то не следует. Акустический концерт в «Утопии» был примерно из этой категории.

https://snob.ru/music/oleg-nesterov-ob-albome-utro-elochnom-bazare-i-novoi-muzyke/

А я альбом «Акустический концерт в "Утопии"» люблю! Ну и ок, главное — давно я не читал такого интересного интервью Олега Нестерова, спасибо за него Егору Спесивцеву (которому 21, а он фанат «Мегаполиса», кайф).

«Ни в коем случае, Гриша, не надо строить планов на жизнь целиком или даже на какую-то ее часть. Надо жить как на войне. Броском вперед, от ямки к ямке, от дерева к дереву, от пригорка к пригорку. С чем вы сейчас столкнулись, то и есть самое интересное».

https://www.kommersant.ru/doc/7165099

Узнал из «Ъ-Weekend», что в Доме культуры «ГЭС-2» сейчас проходит Фестиваль единственных фильмов, состоящий из двух программ — хиты с моднейших фестивалей типа Канн или «Сандэнса» и старые картины, известные или забытые, но ставшие по разным причинам для их авторов единственными в их фильмографии. Как, например, «Долгая счастливая жизнь» и «Комиссар». Для «ГЭС-2» это первый ежегодный киносмотр, в следующем году тема сменится, но, по словам куратора Дениса Рузаева, идея двух равноценных зрительских программ с редким и современным кино должна сохраниться: «Не буду пока говорить, — говорит Рузаев, — какая конкретно будет тема, но она уже утверждена». По-моему, круто. Ни разу не был в «ГЭС-2», только 21 июня видел ее из окна троллейбуса.

Судя по дыму и звукам, похожим на салюты, в городе уже начались военные действия. Впрочем, дети не знают наверняка: санаторий от города отрезан рекой, мост через нее разрушен; кажется, за ними не вернутся. После гибели взрослых подростки с нарушениями зрения (санаторий специализированный, не просто место для эвакуации) оказываются предоставлены сами себе. Что делать, когда кончится еда? Не попытаться ли выбраться в город? И почему призраков завхоза и воспитательницы видит только маленький Крот?

Ожидаемы сравнения с «Домом, в котором…» и «Повелителем мух», но главное, что «Салюты на той стороне» Александры Шалашовой — сильное высказывание на тему жизни обычных людей в военное время. Когда не знаешь, что будет завтра, а страшно уже сегодня. Из 11 рассказчиков ни один не может увидеть картину целиком. Жуткий финал сама Шалашова не считает «однозначно плохим»: «Да, дети видят бронетехнику, но ведь нигде не сказано, что она непременно вражеская. Другое дело, что дети вообще не должны видеть никакой бронетехники».

Заходит Хавроновна, огромная и белая, она завхоз у нас вообще-то, но занимается всем подряд, осматривает место преступления — стакан на полу, вода пролита, сахар горкой лежит, потому как Юбка опрокинул, а больше никого, только мы с Ленкой, и мы виноваты.

У нее глаза черные, и под глазами — черное, черный карандаш.

Кажется — вот-вот прорвет тоненькую плотину век и прольется на щеки.

— Это что, девки? Что вы за свинарник. Устроили?

Ей тяжело все одним предложением говорить, нужно остановиться, отдышаться. Ей самой бы в санаторий — только легочный какой-нибудь. Отсюда вижу, как раздуваются бока, ребра, под которыми легкие. Может, туберкулезница, а сама не знает — много раз видела красное на ее подбородке, только это всякий раз оказывалось помадой.

— Сейчас убираться будете.

— Да это не мы, — вяло вякает Ленка, знает, что раз Хавроновна заметила — будем убираться.

— Ага, а кто? — А Хавроновна размазывает носком мужского черного ботинка воду по полу. — Тряпку вон на батарее. Возьмите. Рыжая с пола пусть. Подотрет. А ты со стола.

Можно бы спросить, почему это я с пола сразу, почему я? — да только у Хавроновны нельзя спрашивать. Видела, как она парню затрещину дала — он хлебом кидался. Маленький парень, не помнит ничего, даже не плакал. А вот я увидела, что она сильнее могла ударить, сдержалась в последний момент, — даже странно, что дышать не может хорошо, а сила такая. Он потом синяк никому не показывал, но увидели парни, когда он разделся в душевой, — большой синяк, кровавый. Вообще не должна бы так Хавроновна с детьми, это даже самые придурки поняли. Маленький парень не жаловался, не понял даже.

Беру с батареи мокроватую, заскорузлую тряпку, быстро вытираю воду, а Ленка выделывается, медлит, я говорю — да возьми ты быстро другую тряпку и вытри, а она: нет другой, давай эту.

— Ты чего, — я разгибаюсь, смотрю, — эта же после пола, мы же тут в обуви ходим.

— Да ладно, пофиг вообще. Ну Юбка… Вот я ему устрою.

— Что ты устроишь?

— Не знаю, гадость какую-нибудь. Ты кашу жрать собираешься?

Кашу такую тоже нельзя есть, как и минтай, так что я не ответила — вытерла руки о джинсы и взяла недоеденный бутерброд с колбасным сыром. Хотя каша кажется вкусной — овсяная, без масла, зато посыпанная сахаром, что в наших тарелках уже успел раствориться, исчезнуть, но все равно замечаю по крошечному влажному пятнышку.

Надо спешить, есть быстрее, стараться успеть до того, как Хавроновна вернется проверять — можно посмотреть на пол, — сказать, что плохо стараемся.

— Ладно, — говорю потом Ленке, когда бежим на процедуры, — минтай-то еще понимаю, а чем овсянка не угодила?

(Ленка здесь в прошлом году была, не в эвакуации, просто так.)

— Ну как, там вроде как мальчик один сказал, что нельзя перловку есть, потому что иначе на войну попадешь.

— На какую еще войну? Кто — мы? И потом, это не перловка была, овсянка.

— Один хрен. Не знаю, на какую войну. А только перловка и верно мерзкая, жесткая. В зубах застревает даже. И все равно, что не перловка, один черт — каша.

— Быстрее бы уже родители пришли, они всегда вкусного пожрать приносят.

Ленка помолчала.

— Только что-то давно не было.

И ведь не только ко мне перестали приходить, не только я заметила. Так ко всем. Никто из родителей за последние три дня у КПП не показался.

Но ведь это случайно, наверняка случайно. Ну то есть просто мама… просто ко мне мама сейчас пока не может прийти, а к остальным приедут, и мама приедет, просто нужно дождаться.

Мы долго ждем.

— Ладно, валите отсюда, — Хавроновна возвращается, — у вас же процедуры, опоздаете, а я виноватой. Останусь. Так что хрен с вами. Оставьте тарелки, оставьте. Уберу.

Она не злопамятная, хотя и сильная — в обед уже снова будет улыбаться, вываливая на стол ложки и вилки. И хоть бы на скатерть вываливала, а то ведь это тот же стол, куда после еды грязную посуду ставят, а некоторые еще и грязные пальцы о столешницу вытирают, мелкие которые. Им к раковине идти лень, хотя вон она — прямо возле входа в столовку, а им нет, ничего. Так и ходят с грязными руками.

И о том маленьком мальчике Хавроновна наверняка забыла быстро. И он.

Весной я интересовался, жив ли вообще автор великой пластинки «Девушка и смерть», а осенью у Алексея Петрова внезапно вышел второй (первый за 12 лет) альбом «Лето не вернуть назад». Новость прекрасная, но классных мелодий и текстов на альбоме меньше, и он вряд ли так же западёт мне в душу на 12 лет. Но песня «Два циклопа» крутая — как те, старые, любимые.