«Ни в коем случае, Гриша, не надо строить планов на жизнь целиком или даже на какую-то ее часть. Надо жить как на войне. Броском вперед, от ямки к ямке, от дерева к дереву, от пригорка к пригорку. С чем вы сейчас столкнулись, то и есть самое интересное».

https://www.kommersant.ru/doc/7165099

Узнал из «Ъ-Weekend», что в Доме культуры «ГЭС-2» сейчас проходит Фестиваль единственных фильмов, состоящий из двух программ — хиты с моднейших фестивалей типа Канн или «Сандэнса» и старые картины, известные или забытые, но ставшие по разным причинам для их авторов единственными в их фильмографии. Как, например, «Долгая счастливая жизнь» и «Комиссар». Для «ГЭС-2» это первый ежегодный киносмотр, в следующем году тема сменится, но, по словам куратора Дениса Рузаева, идея двух равноценных зрительских программ с редким и современным кино должна сохраниться: «Не буду пока говорить, — говорит Рузаев, — какая конкретно будет тема, но она уже утверждена». По-моему, круто. Ни разу не был в «ГЭС-2», только 21 июня видел ее из окна троллейбуса.

Судя по дыму и звукам, похожим на салюты, в городе уже начались военные действия. Впрочем, дети не знают наверняка: санаторий от города отрезан рекой, мост через нее разрушен; кажется, за ними не вернутся. После гибели взрослых подростки с нарушениями зрения (санаторий специализированный, не просто место для эвакуации) оказываются предоставлены сами себе. Что делать, когда кончится еда? Не попытаться ли выбраться в город? И почему призраков завхоза и воспитательницы видит только маленький Крот?

Ожидаемы сравнения с «Домом, в котором…» и «Повелителем мух», но главное, что «Салюты на той стороне» Александры Шалашовой — сильное высказывание на тему жизни обычных людей в военное время. Когда не знаешь, что будет завтра, а страшно уже сегодня. Из 11 рассказчиков ни один не может увидеть картину целиком. Жуткий финал сама Шалашова не считает «однозначно плохим»: «Да, дети видят бронетехнику, но ведь нигде не сказано, что она непременно вражеская. Другое дело, что дети вообще не должны видеть никакой бронетехники».

Заходит Хавроновна, огромная и белая, она завхоз у нас вообще-то, но занимается всем подряд, осматривает место преступления — стакан на полу, вода пролита, сахар горкой лежит, потому как Юбка опрокинул, а больше никого, только мы с Ленкой, и мы виноваты.

У нее глаза черные, и под глазами — черное, черный карандаш.

Кажется — вот-вот прорвет тоненькую плотину век и прольется на щеки.

— Это что, девки? Что вы за свинарник. Устроили?

Ей тяжело все одним предложением говорить, нужно остановиться, отдышаться. Ей самой бы в санаторий — только легочный какой-нибудь. Отсюда вижу, как раздуваются бока, ребра, под которыми легкие. Может, туберкулезница, а сама не знает — много раз видела красное на ее подбородке, только это всякий раз оказывалось помадой.

— Сейчас убираться будете.

— Да это не мы, — вяло вякает Ленка, знает, что раз Хавроновна заметила — будем убираться.

— Ага, а кто? — А Хавроновна размазывает носком мужского черного ботинка воду по полу. — Тряпку вон на батарее. Возьмите. Рыжая с пола пусть. Подотрет. А ты со стола.

Можно бы спросить, почему это я с пола сразу, почему я? — да только у Хавроновны нельзя спрашивать. Видела, как она парню затрещину дала — он хлебом кидался. Маленький парень, не помнит ничего, даже не плакал. А вот я увидела, что она сильнее могла ударить, сдержалась в последний момент, — даже странно, что дышать не может хорошо, а сила такая. Он потом синяк никому не показывал, но увидели парни, когда он разделся в душевой, — большой синяк, кровавый. Вообще не должна бы так Хавроновна с детьми, это даже самые придурки поняли. Маленький парень не жаловался, не понял даже.

Беру с батареи мокроватую, заскорузлую тряпку, быстро вытираю воду, а Ленка выделывается, медлит, я говорю — да возьми ты быстро другую тряпку и вытри, а она: нет другой, давай эту.

— Ты чего, — я разгибаюсь, смотрю, — эта же после пола, мы же тут в обуви ходим.

— Да ладно, пофиг вообще. Ну Юбка… Вот я ему устрою.

— Что ты устроишь?

— Не знаю, гадость какую-нибудь. Ты кашу жрать собираешься?

Кашу такую тоже нельзя есть, как и минтай, так что я не ответила — вытерла руки о джинсы и взяла недоеденный бутерброд с колбасным сыром. Хотя каша кажется вкусной — овсяная, без масла, зато посыпанная сахаром, что в наших тарелках уже успел раствориться, исчезнуть, но все равно замечаю по крошечному влажному пятнышку.

Надо спешить, есть быстрее, стараться успеть до того, как Хавроновна вернется проверять — можно посмотреть на пол, — сказать, что плохо стараемся.

— Ладно, — говорю потом Ленке, когда бежим на процедуры, — минтай-то еще понимаю, а чем овсянка не угодила?

(Ленка здесь в прошлом году была, не в эвакуации, просто так.)

— Ну как, там вроде как мальчик один сказал, что нельзя перловку есть, потому что иначе на войну попадешь.

— На какую еще войну? Кто — мы? И потом, это не перловка была, овсянка.

— Один хрен. Не знаю, на какую войну. А только перловка и верно мерзкая, жесткая. В зубах застревает даже. И все равно, что не перловка, один черт — каша.

— Быстрее бы уже родители пришли, они всегда вкусного пожрать приносят.

Ленка помолчала.

— Только что-то давно не было.

И ведь не только ко мне перестали приходить, не только я заметила. Так ко всем. Никто из родителей за последние три дня у КПП не показался.

Но ведь это случайно, наверняка случайно. Ну то есть просто мама… просто ко мне мама сейчас пока не может прийти, а к остальным приедут, и мама приедет, просто нужно дождаться.

Мы долго ждем.

— Ладно, валите отсюда, — Хавроновна возвращается, — у вас же процедуры, опоздаете, а я виноватой. Останусь. Так что хрен с вами. Оставьте тарелки, оставьте. Уберу.

Она не злопамятная, хотя и сильная — в обед уже снова будет улыбаться, вываливая на стол ложки и вилки. И хоть бы на скатерть вываливала, а то ведь это тот же стол, куда после еды грязную посуду ставят, а некоторые еще и грязные пальцы о столешницу вытирают, мелкие которые. Им к раковине идти лень, хотя вон она — прямо возле входа в столовку, а им нет, ничего. Так и ходят с грязными руками.

И о том маленьком мальчике Хавроновна наверняка забыла быстро. И он.

Весной я интересовался, жив ли вообще автор великой пластинки «Девушка и смерть», а осенью у Алексея Петрова внезапно вышел второй (первый за 12 лет) альбом «Лето не вернуть назад». Новость прекрасная, но классных мелодий и текстов на альбоме меньше, и он вряд ли так же западёт мне в душу на 12 лет. Но песня «Два циклопа» крутая — как те, старые, любимые.

Продолжаем восторгаться крутыми фестивалями, доступными не нам, а москвичам и гостям столицы. В эту субботу в «Переделкино» состоится фестиваль издательства Individuum с офигенской, по-моему, программой, инспирированной «Табией тридцать два» и другими индивидуумовскими книгами. Программным директором вот таких событий мне больше всего нравилось и нравится быть. Завидую тем, кто поедет на этот фестиваль — там же еще и распродажа!

Кошмар какой https://news.1rj.ru/str/borusio/68567

Говорухин не слишком строго контролировал съёмки: он мог раздать задачи актёрам и операторам, а потом уйти играть в шахматы с ассистентом. К тому же параллельно Станислав Сергеевич снимался в «Ассе». Однажды место режиссёра заняла актриса Людмила Максакова, которая самостоятельно сняла небольшой эпизод. Говорухин остался доволен результатом.

https://vatnikstan.ru/culture/desyat-negrityat/

Очень страшное кино. Даже когда ты читал роман и всё знаешь.

Будем наблюдать.

— Здравствуй, ты прекрасно выглядишь!
— Прости, но я бегу.

Аркадий Славоросов

Не могу пока определиться, какое из селфи использую в новогоднем коллаже (да, готовлюсь настолько заранее!), уж больно оба хорошие, поэтому в день рождения Насти пусть оба (обе!) тут покрасуются. С днем рождения, хорошая моя.