ашдщдщпштщаа
Половина успеха книжки Ольги Харитоновой «Чужая сторона» — привлекательная обложка: синее небо над панельками на окраине завораживает, но не успокаивает, и с этого ракурса знакомые всем дома цепляют сильнее неба. Зная, что Ольга живет в Новосибирске, невольно…
Сельские привели детоботов на линейку к деревянному, выкрашенному голубым зданию школы. На крыльцо вынесли старые колонки. Над дверями растянули красную ткань с рукописными белыми буквами: «Школьные годы чудесные!»
Пятеро разноклассников и двое сельских мальчишек, пришедших в первый класс, стояли в стороне, словно не при делах.
Детоботы выстроились ровно по центру прямой бело-черной линией, плечо к плечу. Оператор, глядя в объектив, вел по их лицам крупный план. Женька слепил золотой улыбкой, Лева оттягивал давящий галстук-бабочку, Кузя сонно тер глаза, Степа ответно смотрел в камеру немигающим круглым глазом. Взгляд Леры счастливо светился, и она пыталась улыбаться, но губы ее гнулись вниз, расходясь в натужную гримасу, словно, настраивая мимические мышцы, ей случайно что-то перевернули.
И была музыка. Было немного голубых и белых шаров, но совсем куце, лучше б вовсе не надували. Потом дети по очереди читали стихи, чуть приседая в такт словам, смешно качали головами, закидывая слова в микрофон.
Потом микрофон взял Лева Поляков, и его голосом запел «Учат в школе» Эдуард Хиль, словно не умер в две тысячи двенадцатом, — звонко и бархатисто. Затем Лева спел точь-в-точь как Георгий Виноградов «Школьный вальс». А потом вовсе затянул крепким голосом Пугачевой про то, что нынче в школе первый класс вроде института… Сельские аплодировали в пятьдесят пар рук: «Ну талант! Талант!»
В классе детоботы сидели как настоящие дети: качали и дергали ногами под партами; растопырив пальцы, чесали голову, локти, что-то доставали из носа, рассматривали, с приоткрытым ртом следили за учителем, пытаясь понять, что делать дальше.
Живые мальчики выглядели за последней партой как раз как выключенные роботы. Они сели вдвоем, а теперь неподвижно и опасливо косились на других.
— А вот наш единственный первый класс, первый «А»! — Раскрытая ладонь Леночки гордо пролетела над головами.
В кадре проскочило несколько лиц, затем камера качнулась и приблизила девочку за пятой партой первого ряда: красный шар ее головы, увенчанный белым ажурным бантом, болтался на шее, глаза катались под веками, из ротика сочилась пенная слюна…
Сюжет оборвался словами «Катенька! Катенька!!!». Камеру вырубили. Детобота Катеньку скорее вынесли из класса.
Вечером Михаил снова собрал новоявленных родителей в ДК, еще раз объяснил им все правила эксплуатации.
— Говорил же, никаких украшений! У них, просто говоря, аллергия. Эти сережки к ней прямо прикипели…
Женщина, взявшая Катеньку тогда в ДК, не спешила признавать вину:
— А чего? Сережки от прабабки еще остались! Чистое золото! Чего?
Если до этого Михаил, когда Катеньку отключили и увезли, обещал женщине замену, то сейчас подумывал сказать, что свободных экземпляров больше не осталось.
— А если не детобот, скажем, — спросили с заднего ряда, — а родитель выйдет из строя? Ну, помрет то есть?
— Может, кто местный заберет. Или отключим экземпляр и вывезем.
Михаил окинул взглядом людей и сменил тему:
— Рассказывайте: какие еще странности обнаружились?
«А у нас», «у нас», «а у меня», — начали хвастать сельские друг перед другом.
Женька мог плавать без задержки дыхания и голыми руками доставать рыбу. Валерия могла делать уроки без настольной лампы, потому как ее голова выдавала не меньше трехсот ватт мощности. Лева заменил собой давно сломанное радио. Кузя болтал с животными и птицами: уже спас корову из пруда и куриные яйца от воришки. И много чего еще сказали.
Целиковская просидела все собрание в молчаливом удовлетворении, подошла к Михаилу после всего:
— А Степа наш — без всяких там. И хорошо, хорошо! Самый обычный ребенок.
Пухлый светленький Степа, с правым мутно-зеленым светящимся глазом, не прикрытым силиконовыми веками, ждал мать на улице и, стоило Михаилу выйти вслед за ней, подбежал:
— А можно, дядя Миша, я буду вам письма писать? — спросил он и ткнул в нагрудный жетон на своей футболке: — На кор-по-ра-тив-ну-ю почту.
Михаил поглядел на мигающий огонек его глаза, погладил детобота против синтетических волос.
— Пиши, если хочешь.
Уходя, Михаил обернулся на Степу, тот быстро-быстро замахал ему ладошкой.
Пятеро разноклассников и двое сельских мальчишек, пришедших в первый класс, стояли в стороне, словно не при делах.
Детоботы выстроились ровно по центру прямой бело-черной линией, плечо к плечу. Оператор, глядя в объектив, вел по их лицам крупный план. Женька слепил золотой улыбкой, Лева оттягивал давящий галстук-бабочку, Кузя сонно тер глаза, Степа ответно смотрел в камеру немигающим круглым глазом. Взгляд Леры счастливо светился, и она пыталась улыбаться, но губы ее гнулись вниз, расходясь в натужную гримасу, словно, настраивая мимические мышцы, ей случайно что-то перевернули.
И была музыка. Было немного голубых и белых шаров, но совсем куце, лучше б вовсе не надували. Потом дети по очереди читали стихи, чуть приседая в такт словам, смешно качали головами, закидывая слова в микрофон.
Потом микрофон взял Лева Поляков, и его голосом запел «Учат в школе» Эдуард Хиль, словно не умер в две тысячи двенадцатом, — звонко и бархатисто. Затем Лева спел точь-в-точь как Георгий Виноградов «Школьный вальс». А потом вовсе затянул крепким голосом Пугачевой про то, что нынче в школе первый класс вроде института… Сельские аплодировали в пятьдесят пар рук: «Ну талант! Талант!»
В классе детоботы сидели как настоящие дети: качали и дергали ногами под партами; растопырив пальцы, чесали голову, локти, что-то доставали из носа, рассматривали, с приоткрытым ртом следили за учителем, пытаясь понять, что делать дальше.
Живые мальчики выглядели за последней партой как раз как выключенные роботы. Они сели вдвоем, а теперь неподвижно и опасливо косились на других.
— А вот наш единственный первый класс, первый «А»! — Раскрытая ладонь Леночки гордо пролетела над головами.
В кадре проскочило несколько лиц, затем камера качнулась и приблизила девочку за пятой партой первого ряда: красный шар ее головы, увенчанный белым ажурным бантом, болтался на шее, глаза катались под веками, из ротика сочилась пенная слюна…
Сюжет оборвался словами «Катенька! Катенька!!!». Камеру вырубили. Детобота Катеньку скорее вынесли из класса.
Вечером Михаил снова собрал новоявленных родителей в ДК, еще раз объяснил им все правила эксплуатации.
— Говорил же, никаких украшений! У них, просто говоря, аллергия. Эти сережки к ней прямо прикипели…
Женщина, взявшая Катеньку тогда в ДК, не спешила признавать вину:
— А чего? Сережки от прабабки еще остались! Чистое золото! Чего?
Если до этого Михаил, когда Катеньку отключили и увезли, обещал женщине замену, то сейчас подумывал сказать, что свободных экземпляров больше не осталось.
— А если не детобот, скажем, — спросили с заднего ряда, — а родитель выйдет из строя? Ну, помрет то есть?
— Может, кто местный заберет. Или отключим экземпляр и вывезем.
Михаил окинул взглядом людей и сменил тему:
— Рассказывайте: какие еще странности обнаружились?
«А у нас», «у нас», «а у меня», — начали хвастать сельские друг перед другом.
Женька мог плавать без задержки дыхания и голыми руками доставать рыбу. Валерия могла делать уроки без настольной лампы, потому как ее голова выдавала не меньше трехсот ватт мощности. Лева заменил собой давно сломанное радио. Кузя болтал с животными и птицами: уже спас корову из пруда и куриные яйца от воришки. И много чего еще сказали.
Целиковская просидела все собрание в молчаливом удовлетворении, подошла к Михаилу после всего:
— А Степа наш — без всяких там. И хорошо, хорошо! Самый обычный ребенок.
Пухлый светленький Степа, с правым мутно-зеленым светящимся глазом, не прикрытым силиконовыми веками, ждал мать на улице и, стоило Михаилу выйти вслед за ней, подбежал:
— А можно, дядя Миша, я буду вам письма писать? — спросил он и ткнул в нагрудный жетон на своей футболке: — На кор-по-ра-тив-ну-ю почту.
Михаил поглядел на мигающий огонек его глаза, погладил детобота против синтетических волос.
— Пиши, если хочешь.
Уходя, Михаил обернулся на Степу, тот быстро-быстро замахал ему ладошкой.
В Новосибирском художественном музее, где я последний раз был не вспомню когда, проходит выставка «Шедевры русской живописи», на которой представлены картины из коллекции Иркутского областного художественного музея. Фамилии их авторов слышали даже те, кто в музеи не ходит — Репин, Шишкин, Айвазовский, Кустодиев, Левитан, Васнецов, Куинджи, Поленов, Крамской, Бурлюк. Про названия картин так не скажу, хотя понятно, что самые известные работы этих художников висят в музеях Питера и Москвы, а не Иркутска. С другой стороны, у того же Айвазовского почти 6000 картин, и «иркутское» «Купание овец» не так популярно, как находящийся в Русском музее «Девятый вал», но тоже интересно с точки зрения авторской техники. Ну и вообще неймдроппинг рулит, и обывателей типа меня все равно привлекут громкие имена. Так что хорошая выставка, рад, что увидел — она работает до 18 мая, сходите на следующей неделе, кто еще не.
ашдщдщпштщаа
В Новосибирском художественном музее, где я последний раз был не вспомню когда, проходит выставка «Шедевры русской живописи», на которой представлены картины из коллекции Иркутского областного художественного музея. Фамилии их авторов слышали даже те, кто…
Вообще, стоит признаться, что при всей большой любви к визуальным искусствам я к такой классической живописи, скорее, равнодушен. Не исключаю, что виноват недостаток насмотренности — возможно, ходи я в музеи-галереи да на выставки чаще, было бы иначе. В Эрмитаже, Третьяковской галерее и Русском музее я побывал в августе 2008-го на правах руководителя тургруппы и с тех пор туда не заходил, считая план минимум выполненным. Надо попробовать зайти еще! Если меня в живописи что-то и впечатляет, то в первую очередь все эти трещины и царапины, которые указывают на возраст холстов и досок. Кто-то же полтора века назад натворил, а мы сейчас смотрим, представляете?
Forwarded from The Bell
Памяти спецкора The Bell Ирины Панкратовой
В субботу вечером умерла Ирина Панкратова — специальный корреспондент The Bell, наша единственная и бессменная с 2019 года журналистка-расследовательница. Последние полгода Ира тяжело болела, но сражалась, как она умела, до последнего.
Никогда еще нам не приходилось писать таких некрологов. Это жанр совсем не подходит нашей Ире. Многие журналисты знают ее лично. А все наши читатели — через тексты. Но нам хочется, чтобы вы тоже узнали ее поближе.
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ THE BELL ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА THE BELL. 18+
В субботу вечером умерла Ирина Панкратова — специальный корреспондент The Bell, наша единственная и бессменная с 2019 года журналистка-расследовательница. Последние полгода Ира тяжело болела, но сражалась, как она умела, до последнего.
Никогда еще нам не приходилось писать таких некрологов. Это жанр совсем не подходит нашей Ире. Многие журналисты знают ее лично. А все наши читатели — через тексты. Но нам хочется, чтобы вы тоже узнали ее поближе.
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ THE BELL ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА THE BELL. 18+
The Bell
Памяти спецкора The Bell Ирины Панкратовой
Вчера вечером умерла Ирина Панкратова, журналистка, единственный и бессменный с 2019 года расследователь The Bell. Последние