Надеялся увидеть Антона Беляева на сцене с песней «Возвращайся», но у него, видимо, не получилось попасть на концерт 17 апреля, поэтому песню Олег Нестеров исполнил сам, вместе с Викторией Жук (Therr Maitz), также выступившей на бэках в ряде старых хитов и заменившей Машу Макарову в песнях «Где цветы?» и «Ангел».

Не могу перестать думать про 19-летнего Ивана Шаргунова, неделю назад погибшего в Москве (сбила машина, умер до приезда скорой; нигде не пишут про водителя и то, как это случилось). Прочитав о его смерти, я сразу вспомнил, с какой любовью и гордостью говорил про сына Сергей Шаргунов, отвечая на мой вопрос о будущем Вани: если в предках сплошь люди искусства, логично ожидать это и от потомка. Ване тогда было пять. Сил Сергею и Анне Козловой, дети не должны умирать раньше своих родителей: на войне, в ДТП, от рака, никогда.

Патриотический сборник «Музыка победы», мягко говоря, расстроил — похоже на плохое караоке, даже странно, что продюсерский центр Игоря Матвиенко, кажется, сильно не старался. Обидно прежде всего за песни: они-то отличные, такого отношения к себе не заслуживают, а ведь кто-то начнет теперь судить о них именно по этим версиям. На мой взгляд, никто не захочет из-за них интересоваться историей этих песен, слушать первоисточники и проникаться темой ВОВ — а разве не для этого всё должно делаться? Вот в «Старых песнях о главном» «Песня о далекой Родине» и «На безымянной высоте» звучали так, что ты их помнишь и напеваешь до сих пор. А каверы Гагариной и Сои — бездушные, послушал и забыл.

Половина успеха книжки Ольги Харитоновой «Чужая сторона» — привлекательная обложка: синее небо над панельками на окраине завораживает, но не успокаивает, и с этого ракурса знакомые всем дома цепляют сильнее неба. Зная, что Ольга живет в Новосибирске, невольно думаешь: не у нас ли это снято? И уже поэтому открываешь сборник с интересом.

А все рассказы в нем — ну такие. Неплохие, но очень уж обычные, до сведения скул. Видно писателя из Союза литераторов РФ, который пишет биографические справки о себе сам и интервью дает так, что слышишь: отвечает письменно. «История про людей, превращающихся в автомобили, что это? Абсурд, фантастика, притча? Какая разница? Интересно же!» Не всегда, увы.

«Художественное пространство ограничено короткими отрезками. По нему без интереса бредёшь до следующей впечатляющей метафоры. Оглядываешься — равнина». И постоянно «хочется немножечко поправлять. Это бывает, когда хорошо придумано, но хуже осуществлено». Хорошо, когда кто-то до тебя уже написал рецензию, с которой ты согласен.

Сельские привели детоботов на линейку к деревянному, выкрашенному голубым зданию школы. На крыльцо вынесли старые колонки. Над дверями растянули красную ткань с рукописными белыми буквами: «Школьные годы чудесные!»

Пятеро разноклассников и двое сельских мальчишек, пришедших в первый класс, стояли в стороне, словно не при делах.

Детоботы выстроились ровно по центру прямой бело-черной линией, плечо к плечу. Оператор, глядя в объектив, вел по их лицам крупный план. Женька слепил золотой улыбкой, Лева оттягивал давящий галстук-бабочку, Кузя сонно тер глаза, Степа ответно смотрел в камеру немигающим круглым глазом. Взгляд Леры счастливо светился, и она пыталась улыбаться, но губы ее гнулись вниз, расходясь в натужную гримасу, словно, настраивая мимические мышцы, ей случайно что-то перевернули.

И была музыка. Было немного голубых и белых шаров, но совсем куце, лучше б вовсе не надували. Потом дети по очереди читали стихи, чуть приседая в такт словам, смешно качали головами, закидывая слова в микрофон.

Потом микрофон взял Лева Поляков, и его голосом запел «Учат в школе» Эдуард Хиль, словно не умер в две тысячи двенадцатом, — звонко и бархатисто. Затем Лева спел точь-в-точь как Георгий Виноградов «Школьный вальс». А потом вовсе затянул крепким голосом Пугачевой про то, что нынче в школе первый класс вроде института… Сельские аплодировали в пятьдесят пар рук: «Ну талант! Талант!»

В классе детоботы сидели как настоящие дети: качали и дергали ногами под партами; растопырив пальцы, чесали голову, локти, что-то доставали из носа, рассматривали, с приоткрытым ртом следили за учителем, пытаясь понять, что делать дальше.

Живые мальчики выглядели за последней партой как раз как выключенные роботы. Они сели вдвоем, а теперь неподвижно и опасливо косились на других.

— А вот наш единственный первый класс, первый «А»! — Раскрытая ладонь Леночки гордо пролетела над головами.

В кадре проскочило несколько лиц, затем камера качнулась и приблизила девочку за пятой партой первого ряда: красный шар ее головы, увенчанный белым ажурным бантом, болтался на шее, глаза катались под веками, из ротика сочилась пенная слюна…

Сюжет оборвался словами «Катенька! Катенька!!!». Камеру вырубили. Детобота Катеньку скорее вынесли из класса.

Вечером Михаил снова собрал новоявленных родителей в ДК, еще раз объяснил им все правила эксплуатации.

— Говорил же, никаких украшений! У них, просто говоря, аллергия. Эти сережки к ней прямо прикипели…

Женщина, взявшая Катеньку тогда в ДК, не спешила признавать вину:

— А чего? Сережки от прабабки еще остались! Чистое золото! Чего?

Если до этого Михаил, когда Катеньку отключили и увезли, обещал женщине замену, то сейчас подумывал сказать, что свободных экземпляров больше не осталось.

— А если не детобот, скажем, — спросили с заднего ряда, — а родитель выйдет из строя? Ну, помрет то есть?

— Может, кто местный заберет. Или отключим экземпляр и вывезем.

Михаил окинул взглядом людей и сменил тему:

— Рассказывайте: какие еще странности обнаружились?

«А у нас», «у нас», «а у меня», — начали хвастать сельские друг перед другом.

Женька мог плавать без задержки дыхания и голыми руками доставать рыбу. Валерия могла делать уроки без настольной лампы, потому как ее голова выдавала не меньше трехсот ватт мощности. Лева заменил собой давно сломанное радио. Кузя болтал с животными и птицами: уже спас корову из пруда и куриные яйца от воришки. И много чего еще сказали.

Целиковская просидела все собрание в молчаливом удовлетворении, подошла к Михаилу после всего:

— А Степа наш — без всяких там. И хорошо, хорошо! Самый обычный ребенок.

Пухлый светленький Степа, с правым мутно-зеленым светящимся глазом, не прикрытым силиконовыми веками, ждал мать на улице и, стоило Михаилу выйти вслед за ней, подбежал:

— А можно, дядя Миша, я буду вам письма писать? — спросил он и ткнул в нагрудный жетон на своей футболке: — На кор-по-ра-тив-ну-ю почту.

Михаил поглядел на мигающий огонек его глаза, погладил детобота против синтетических волос.

— Пиши, если хочешь.

Уходя, Михаил обернулся на Степу, тот быстро-быстро замахал ему ладошкой.