Несколько раз переслушал новый альбом любимого «Ундервуда», и первое мое ощущение от альбома не изменилось — песни Кучеренко (нечётные) звучат как, скажем так, необязательные (только «Мама, я уже в раю» слегка выбивается из, но это тоже не трек уровня «Пяти минут», «Точки невозврата» или «Ангелов и аэропланов»), а песни Ткаченко (чётные) звучат, на фоне нечётных особенно, как тот самый «Ундервуд», который я люблю, но через каждую будто просвечивает установка их такими и сделать. За строчку «Я не знал, что я всё знаю про то, что то, что нас не убивает, убивает других» и за «Бетховена» спасибо, но в целом это слишком неровный альбом, чтобы попасть в мои «альбомы года». О песнях это говорит или о моем их восприятии — не знаю. Возможно, расслушаю еще, но сейчас впечатления такие.

«Утопия в снегах» Ивана Атапина посвящена новаторствам в сфере строительства жилой архитектуры в Сибири первой трети XX века — они начались не после революции и не сводятся к конструктивизму. Нескучная экскурсия по Томску, Кемерово, Бийску, Новокузнецку, Омску, Новосибирску, Барнаулу, Красноярску, Игарке 1910-1930 годов научит читателей отличать дом-коммуну от дома-комбината, объяснит, как сибиряки перешли от города-сада к идее соцгорода, заставит захотеть увидеть все еще сохранившиеся здания, пока их не снесли. Атапин здорово работает с документами (чертежи, газетные тексты («Как историк считаю, что газеты как источник информации сильно недооценивают»), письма, фотографии, фикшен), безусловно умея и искать важное в архивах («Совершенно случайно удалось обнаружить стихотворение 1933 года американской журналистки про Новокузнецк»), и понятно это пересказывать. Интереснее всего, конечно, читать о Новосибирске, но увлекательных кейсов — от «Стоквартирного дома» до АИК «Кузбасс» — в книжке много, тем она и важна.

Шахтерский дом-коммуна был рассчитан на 5140 жителей (в основу легло число горняков шахты №5–7 с их семьями) и представлял собой огромный автономный комплекс жилых корпусов, культурно-просветительских и медицинских учреждений, связанных переходами, с общим объемом здания 360 985 куб. м. Принципы конструктивизма ярко отразились как во внешнем облике дома-коммуны, так и в его планировочном решении, но наиболее интересной частью дипломного проекта была его «социальная установка». Все жители разделялись на четыре возрастные группы: дети, подростки, взрослые и пожилые. Что касается воспитания детей и подростков, то оно, по мнению студента, лучше всего осуществлялось в коллективе — в яслях, детских садах и школах, где ребенок жил на постоянной основе. При этом мать, которая являлась прежде всего работницей, а не «женой», могла навещать ребенка после работы. Пожилые люди тоже жили коллективно — в специальных помещениях. За хозяйственную жизнь дома-коммуны (уборку, стирку одежды, приготовление еды и т. д.) отвечал обслуживающий персонал. Управлять домом должен был выборный совет.

Жилые помещения дома-коммуны, которые студент-архитектор отвел взрослым жильцам, служили им только для сна. Кузьминым были запроектированы групповые спальни на шесть и восемь человек (отдельно мужские и женские) и «двуспальни» для сожителей. «В доме-коммуне рабочие спят в спальнях, а живут в культурном центре», — объяснял студент. Это решение позволило уменьшить площадь комнат, и на одного человека приходилось 5,5 кв. м «спальной» площади (при санитарной норме 8 кв. м). Общая жилая площадь составляла 15 кв. м на человека, но Кузьмин при расчете включил в нее общественные помещения — столовую, залы отдыха и т. д.

Детально проработанный «график жизни» охватывал весь онтогенез обитателя дома-коммуны — от рождения до смерти. Для каждой возрастной группы было составлено подробное поминутное расписание ежедневного бытового процесса: от пробуждения и утренней гимнастики до ужина и приготовления ко сну. Кузьмин создавал эти расписания не для тотальной регламентации жизни, но «для архитектурной организации коммуны». Решение дома-коммуны одновременно и зависело от производственно-бытовых процессов его жителей, и как бы задавало эти процессы. Как отметил Иван Невзгодин, «теоретически после рождения житель коммуны будет переходить по часовой стрелке из одного здания в другое, пока не совершит полный оборот». <…>

О популярности идей Кузьмина свидетельствует тот факт, что его концепция пропагандировалась даже среди детской аудитории. В сибирском детском журнале «Товарищ» был красочно описан гипотетический маршрут школьника в доме-коммуне-интернате: после пробуждения — посещение школы и учебных мастерских, затем занятия в кружках и секциях, просмотр кинофильма или спортивные упражнения, поездка на велосипеде, посещение зверинца, а по желанию — встреча с родителями в «комнате общего назначения».

Впрочем, все это не помогло воплощению проекта Кузьмина в жизнь. Даже при столь детальных экономических и конструктивных расчетах постройка огромного комплекса с нуля на окраине шахтерского городка требовала колоссальных вложений, на которые государство не могло, да и не хотело идти.

После очередного изменения политико-идеологических установок Советского государства в начале 1930-х гг. проект подвергся сокрушительной критике как наиболее показательный пример «вульгарно-упрощенческого понимания» социалистического быта. Против Кузьмина обратились даже его бывшие московские наставники и коллеги Гинзбург и Хигер. Возникла мифологема о «радикале-прожектёре» Кузьмине, которая отчасти сохраняется в историографии по сей день. В действительности же дом-коммуна для анжеро-судженских шахтеров, несмотря на всю неоднозначность, не был самым радикальным вариантом такого типа жилья — подобные идеи развивали и другие сибирские архитекторы. Просто у Кузьмина они были изложены очень ярко, аргументированно и подчеркнуто провокативно, а также сопровождались наглядными «графиками жизни» и расписаниями, что, безусловно, привлекало внимание как сторонников, так и противников обобществления быта.

Моя любимая роль Удо Кира — полторы минуты у Майкла Бэя в «Армагеддоне». Можно было позвать кого угодно, но Бэй гений — у него сыграл Кир.

Удо Кир (1944–2025) 💔

Больше 200 фильмов. Муза фон Триера. Настоящая икона.