На неделе вырвался в Амстердам на премьеру «Орлеанской девы» Чайковского

Дмитрий Черняков – это уже такое туристическое направление, поклонники за ним путешествуют по всему миру, от Мюнхена до Нью-Йорка. Его постановка – уже какой-то дополнительный фетиш даже не для специалистов в оперном деле. Я тоже по возможности выбираюсь, но тут просто не мог пропустить такое – все-таки Жанна д’Арк, святое. Тем более Eurostar из Парижа в Амстердам уже стал домом, поезд быстро домчал меня до Dutch National Opera & Ballet.

Открылся занавес – а перед нами до боли знакомое здание суда. Только в понедельник я оказался в таком же зале во Дворце правосудия Парижа, где рассматривали ходатайство Саркози об освобождении. Об этих ощущениях и сравнениях мне довелось сказать самому Дмитрию Чернякову позже на банкете по случаю премьеры. Точно такой же суд мы видели в недавней экранизации L’Étranger Камю Франсуа Озона. Только в этих судах не было клетки, не было обезьянника. То есть интерьеры типично европейские, но был там и этот типично русский элемент, помимо языка в опере Чайковского.

Это вот этот показательный репрессивный атрибут унижения всякого, кто восстает против общества и системы. Будут в спектакле и ещё такие механизмы насилия, карательных практик в виде приковывания к гинекологическому креслу или насильственного унижения и издевательств, пыток со стороны тюремных охранников и прочих надзирателей-садистов.

Итак, Жанну, или Иоанну в данном случае, как и в великом фильме Дрейера, судят на протяжении всех трех часов постановки. Но судят в первую очередь даже не судьи и прокуроры, но, как и в фильме Озона, например, главный элемент — это озлобленное общество, даже родные и близкие, которые стремятся затравить свою жертву. Хоровое исполнение их проклятий и оскорблений визуально отлично передается в экспозиции Чернякова, все это звучит чрезвычайно сурово и тревожно. И как всегда — слишком кинематографично. Даже голоса свыше, которые слышит Иоанна в своих галлюцинациях, тоже напоминают этот шум пропаганды, хор оскорбленной публики, которой мешают жить вот такие святые.

А в центре всего она – диссидентка, несогласная, та, кто не послушалась жить по их правилам, а решила поступить иначе, как она считала правильным. Эта диссидентка настолько уверена в своей правоте, что решает идти до конца, ценой свободы, а потом и жизни. Сопрано Елена Стихина максимально эмоционально, à bout de souffle, да так, что потом, изнеможенная после исполнения, одна перед закрытым занавесом встаёт на колени перед пораженным залом и многоминутными овациями.

Эта героиня Чернякова показывает ситуацию, когда один против всех, и все против одного. Но если за ней правда, то и один в поле воин. Тут все по Сорокину: это борьба человека, сомневающегося в том, что общество понимает как норму. Поэтому в этой Иоанне Дмитрий Черняков зашифровал образы современных героинь, тех, кто восстал против системы, за что и сильно получил.

Как верно заметил мой коллега Роман Должанский, образ героини Стихиной в спектакле отчетливо намекает на Женю Беркович в российском суде. Про реакцию обиженного общества, пожалуй, и нечего добавлять. Конечно, это собирательный образ, в котором можно разглядеть и ту самую певицу Наоко, и журналистку Антонину Фаворскую, которые как раз реально с гордо поднятой головой (в отличие от Саркози) заслушивают раз за разом приговоры.

А противостоят этой героине злые, но все же более комичные и гипертрофированные персонажи, вроде тех, что печатала почившая в бозе российская версия журнала Tatler. Кто-то увидел в короле черты православного бизнесмена Малофеева, где-то на заднем плане маячил человек, похожий на Пескова. Я же разглядел в образе фаворитки короля Агнессы Сорель блогерку-славянофилку Викторию Шелягову, такую же всегда яркую, с украшениями и патриотизмом напоказ. Но красота в глазах смотрящего.

В конце Черняков выносит свой вердикт: «гори оно ярким пламенем», а Иоанна совершает героический акт в стиле «Бесславных ублюдков» Тарантино. И тогда народ затыкается и безмолвствует. Пророк восстал, а Черняков снова зажег сердца людей 🔥

В Париже дождь. Пошел в кино в свой любимый Le Champo, где продолжают показывать фильмы легендарного и уже ушедшего из жизни Патриса Шеро, чья версия «Валькирии», как и всего эпоса Вагнера, остается вне конкуренции. Помните, я писал про его шедевр музейного уровня – «Королева Марго»? Теперь я посмотрел его совсем другую по настроению и характеру работу.

Это «Раненый» (L'Homme blessé), фильм, который он снял по совместному сценарию с поэтом маргинального парижского мира Эрве Гибером. Радикальный, революционный и какой-то слишком свободный и живой, где показана свобода до предела возможностей, бунт без причины. Не хватает только Джеймса Дина.

Реализм здесь уже сильно побеждает театральность, без которой все равно не обходится в творчестве Шеро. Декорацией становится чрево Парижа, его закоулки, тайные уголки, где кипит страсть и скрывается порок. Главный герой – 20-летний Анри из семьи польских эмигрантов, который вдруг находит пульс и ритм жизни на вокзале. Вокзал – место встреч, перекресток возможностей, лотерея, в которой он и вытягивает свой билет по имени Жан.

Таинственный незнакомец, взрослый и поживший, повидавший жизнь, становится его Вергилием в мире Фассбиндера и Пазолини, того, чего ему так не хватало в родительском очаге с обоями в цветочек. Жан занимается проституцией в мире дряхлеющих и обрюзгших мужчин, а параллельно – грабежом и мелким хулиганством. Этой своей бравадой он увлекает Анри во все тяжкие. И он убегает за ним одним, к нему одному, ничего не замечая на этом пути. Потому что ему отчаянно не хватает воздуха: в одной из сцен он буквально вдыхает запах грозы из душной по всем параметрам родительской квартиры.

Но при этом Шеро остается реалистом и не допускает романтики и прочих Call Me by Your Name. В этом жестоком мире вуайеристов, карьеристов, проституток, тщеславия и алчности любовники выжить не могут. Глубокая привязанность Анри к своему опасному проводнику оборачивается аддикцией, сломом и неизбежным преступлением. Умение любить приводит его к тотальной свободе, с которой он не может никак справиться, что оборачивается трагедией. Где есть порок – там нет места настоящим чувствам. Есть только кодекс и правила поведения, а еще неимоверная жестокость.

Приговоренный к смерти никуда оттуда не убежит.

При этом такого Парижа в безликих цветах, но при этом живого и пульсирующего я в кино давно не видел. На время герой Анри обретает крылья и свободу, сбегая от скучного и чопорного семейного быта. Но все эти вокзалы, клубы и закоулки не для такой раненой души. Такая ситуация обязательно оборачивается жертвоприношением. Рваное, чувственное, такое кино на пределе получилось у Шеро, очень интимное и чрезвычайно тонкое.

А еще для своего времени – прогрессивное. Ведь фильм вышел в 1982 году, когда во Франции, благодаря стараниям Робера Бадентера, того самого министра отменившего смертную казнь, которого недавно внесли в Пантеон, окончательно декриминализировали гомосексуальность. А меньше чем через десять лет в Париже, в возрасте 36 лет, от СПИДа умрет соавтор фильма Эрве Гибер. Жан в фильме тоже принимает какие-то таблетки, которые Анри кажутся странными. Он не знает, куда он попал. Но он не виноват.

Потому что это по любви. Но чем выше любовь, тем ниже поцелуи.

Погнали !

Forza Sinner 🇮🇹

⚽️ А я сегодня тем временем впервые в своей взрослой жизни играл в футбол. Скажу я вам, что это гораздо физически сложнее, чем теннис. И больнее тоже.

Пока футболист из меня никакой, конечно, но в защите получается уже даже что-то. У вратаря — тяжелая работа, но руки спасают.

В общем, когда стану президентом, то продолжу традицию Эммануэля Макрона: смогу выйти на футбольное поле, поддержать игру в благотворительных целях.

Хотя скорее буду все же устраивать президентский теннисный турнир в Люксембургском. Ракетка мне все же ближе 🎾