Так вот, Гаррье Дюбуа. Вообще, помимо жучиного мускуса Телванни, нужно срочно сделать парфюм по мотивам Disco Elysium, и не один. Если вдруг вы не играли, то скорее бросайте все дела и играйте — все летит к чертям, так подарите себе недельку любования одной из самых прекрасных игр эвер. Даже если вы не любите игры и не понимаете, зачем в них играть (древние легенды гласят, что бывают такие люди). Потому что это не то чтобы даже игра, а Gesamtkunstwerk, после соприкосновения с которым человек преображается.

Ах да, духи. Через всю игру проходит мотив золотистого закатного света, даже резчица игральных костей предлагает нам сделать кость из янтаря с жучком внутри, намекая на воспоминания, с которыми Гаррье никак не может расстаться.

Игра вообще довольно душистая — март, морской ветер, печальные разлагающиеся трупы, которых хочется пожалеть. Но все-таки самым ярким ольфакторным впечатлением становится фантик от жвачки, который Гаррье находит в своём забытом тайнике.

«Опять он — запах абрикоса с легкой примесью корицы. Пахнет окончанием какого-то далекого лета. На другой планете или в древнем храме.

Горечь, цитрус, сладость… запах становится ярче, будто пламя, с каждым сделанным вдохом.

…пока нежная кожа и цветочные лепестки не вспыхивают перед твоими закрытыми глазами. Они сделаны из ириски, сливок и расстояния».

Гаррье мучительно припоминает, почему этот запах так знаком. Конец августа, золотистого самого по себе, и закатный свет, абрикосовая жвачка с корицей, лепестки, ириски, сливки, цитрусовая горечь, ох.

Добавим сюда вездесущий лейтмотив диско — по затхлым уголкам города нет-нет да и проскользнёт ленивый тёплый блик вселенского диско-шара.

«Что же случилось с Гийомом ле Мийононм, который — со своей гривой янтарных волос и сверкающими зубами — вскружил голову потрёпанным остаткам нации? Пока ты страдал и мучился, может быть, он рассыпался облачком кокаиновой пыли?».

Облачко кокаиновой пыли, сверкающее в отсветах зеркального шара, добавило бы парфюму чистейшего, золотистого, альдегидного волшебства.

Словом, кажется, это были бы восхитительные духи.

Про вторые тоже расскажу, но потом — там траклевский синий и трепет города, овеваемого морским ветром и простудным мартовским снегом. Просто понимаю, что я наверное задолбала писать по сто постов в день — это все побочки больничного, простите)

и бонус 🦆

Сейчас посягну на святое. Решила навести порядок на полках и первым делом добить остатки из пробирок. Сразу выбесил Beau de Jour TF, окатив досадной, как теплая кола, сладостью — хотела проснуться и проснулась, но потому лишь, что взвыла и побежала смывать это дело (несмываемое кста). Раньше он мне нравился, чувствовала в нем себя почему-то крутым детективом, бодрым ловцом маньяков на пробежке. А теперь будто понизили до рохли-патрульного с вечной коробкой пончиков и грязными лапками. Такие мрачные метаморфозы.

Орэо. Ради таких коментов даже порой хочется их открыть 🚬

Помимо Ганимеда, меня преследует еще один запах, буквально везде его слышу, но не могу узнать. Нарочно даже ходила в магазин нюхать хиты продаж — все не то. Сегодня отчаяние и решимость наполняли меня в удачной пропорции, так что, унюхав знакомое, я наконец подошла к девушке и спросила, что это за духи. Это оказался крем для рук Zelinski&Rozen. Конец.

Здесь по идее должен лежать Opium, но его у меня нет, да и по мне такое название парфюма столь же романтично, как работорговля или бубонная чума. Декадентский вайб опиумных курилен, шелков и кисточек манит ровно до того момента, когда начинаешь узнавать чуть больше об истории вопроса — от опиумных войн до «юниорских доз», которые в Манчжурии во времена японской оккупации стоили дешевле хлеба. Пойду в общем сяду на лавочку у подъезда и начну деколониальный антиимпериалистический бубнеж, и капитализму тоже задам, ищ.

Но вообще, что уж, китайская культура все-таки на диво поэтична даже в весьма мрачных ее аспектах. Читаю вот книжку про алкогольно-опиумные дела в Китае и что же: опиум называли, помимо прочего, «морозным дымом цвета вороны», «чёрным золотом» и «дымной грязью»; хостес в точках розничной торговли опиумом (не путать с опиумными курильнями) — «дымовыми цветами». Про курильщиков писали, что целыми днями они «возлежат в постелях и наигрывают на малой флейте».

Что касается любителей подвыпить, в старом Китае они могли насладиться персидским вином из алычи, китайскими винами с перцем или дикорастущим лаймом, а также вином из хризантем, имбиря или гранатов (срочно нужны такие духи). А один мудрец Лю Лин (221-300 гг.), прозванный «пьяным бесом», имел слугу, который повсюду следовал за ним с бутылкой вина и лопатой — всегда готовый наполнить бокал хозяина или вырыть ему могилу в случае внезапной смерти (моя любимая побочка у лекарств кста).

В общем, у людей был стиль.

Кстати, одна из самых интересных книг на тему — Narcotic Culture Дикёттера и компании. Жаль, нет на русском и пдфка вот не самая удачная.

Дикёттер, по секрету скажу, пишет, что вред опиума несколько преувеличен и его вообще напрасно демонизируют — как известно, в 19 веке «поправляли здоровье» почти все, что на Западе, что на Востоке, и ничего, жили до старости, да и вообще, что это за аптека, если там нет гашишной пасты или морфина с аккуратным набором для домашних инъекций.

Тем не менее, от опиумной зависимости в Манчжурии 30-х предлагалось лечиться примерно всем подряд — морфином, героином, кокаином, амфетаминами, витаминами, а также некой целебной смесью с приятным нам названием Eboshi. По такому случаю вспомнила древнюю китайскую рекламу фотографию с каким-то несусветным фильтром — лицо выглядит зловеще и подгулявше, как раскрашенная сепия, точно и впрямь торчок воскресе.

«Следует отметить несколько средств, рекламировавшихся особенно активно. Прежде всего, это «Ebosi» («Айбяосы») — пищевая добавка и пивные дрожжи, изготовленные на основе витамина В, продукт от производителя японского пива «Asahi» («Dai-Nippon Breweries»). «Ebosi» была призвана бороться с повышенным содержанием в организме щелочи, которое такие специалисты, как Цзиль Лун, связывали с зависимостью от интоксикантов [Qilin 1942: 23]».

Еще кстати госпожа Ебоши Эбоси есть в «Принцессе Мононоке», но это уже другая история.

Вещи, вызывающие досаду, часть 2:

Искусственные елки

Когда смастерил кормушку, но птицы не прилетают клевать

Духи во флаконах с претензией, стоящие миллион и пахнущие гребаным ничем, потемкинскими инста-деревнями и экстрактом мухи, залетающей в зевающий рот

Когда так обчитался отзывов на духи, что уже и нюхать лень

Когда не переводят хороших книг или переводят дурно (еще хуже)

Бесконечные равнины, лиловые от снега, а ты укатился на экзистенциальной ледянке в самую их середину

Сегодня не хочу делать примерно ничего, разве что рассматривать японскую керамику сино и мечтать о ней. Верю, что однажды на меня выпрыгнет та самая чашечка, как однажды выпрыгнул этот Eau de cologne cdg, полутонами рассыпающий вокруг тихие штрихи старинных благовоний, специй, шорохов и бликов, далеких и таинственных, как виды с выцветших дагерротипов — прозрачных и смутных одновременно.

(Нет, это не пост километровый, это телеграм крошечный)

Очарованный поездкой в Японию, Барт занялся японским языком и каллиграфией, и еще вот написал «Империю знаков». Она выдержана в почти интимном духе записной книжки, чем напомнила мне его же Камеру люциду, аж захотелось перечитать и снова окунуться в молескиново-ломографический 2008-й, хотя тайминг не сходится — взяла вот книжку с полки и там год издания аж 2011, а это как будто совсем недавно (плак плак, если пользоваться лексиконом того времени).

Основной мотив бартовской Японии — жест, или черта (на бумаге, на лице, вообще) и пустотность, непривычное европейцу отсутствие центра («пустота — это форма, форма — это пустота»). Центр отсутствует и в самом тексте — это собрание зарисовок, впрочем, достаточно точных, штрихов, стремящихся к максимальной естественности (хочется сказать, как все японское, но это тоже ловушка — далеко не все). Барт пишет, ясное дело, про язык, про хокку, напоминающие ему снимки, когда забыли вставить пленку, про театр и поклоны, в общем, всякое такое, но еще очень трогательно про еду, палочки, пакеты и упаковку, совсем правда не пишет про посуду (напрасно!), зато прикрепляет много картинок и фотографий, подобранных им со вкусом.

Еще, кстати, схожая по тональности вещь — «Автопортрета в кабинете» Агамбена (там он тоже какой-то очень домашний и даже показывает нам дуракам крошечную фотку своего рабочего стола) — хорошо, что у них телег тогда не было, а то бы пар ушел в гудок и пришлось бы искать архивные посты, но и этого было бы лень. Книжка же довольно изящная и читается супер-быстро — что «Автопортрет», что «Империя».

В общем, пока количество скобочек в этом посте не превысило все мыслимые пределы (это я запросто), повешу небольшое размышление Барта о пакетах. Кстати, на работе один господин как-то раз попросил дать ему множество пакетов, из которых он сплел себе дождевик, потому как шел дождь. Пока он плел, дождь вроде бы закончился, но ведь могло еще капать с крыш и деревьев, так что все было не зря.

…Причем достоинство этой многослойно оболочки (пакет можно разворачивать бесконечно) именно в том, чтобы отсрочивать появление содержимого, которое часто оказывается совершенно незначительным, ибо в том и заключается особенность японского пакета, что ничтожность вещи несоразмерна роскоши упаковки: горстка сладостей, засахаренная фасолевая паста, какой-нибудь вульгарный «сувенир» (которыми, увы, богата Япония) обернуты с таким старанием, словно это драгоценности. В целом можно сказать, что дарится именно коробка, а не ее содержимое: толпы школьников в конце дня приносят своим родителям прекрасно упакованные свертки, наполненные непонятно чем, и выглядят так, словно бы они возвращались из дальних странствий, где все вместе предавались сладострастию обертывания. Таким образом, коробка играет роль знака: в качестве оболочки, ширмы, маски она равноценна тому содержимому, которое она скрывает, защищает и при этом обозначает.

(Ролан Барт, Империя знаков)