и бонус 🦆

Сейчас посягну на святое. Решила навести порядок на полках и первым делом добить остатки из пробирок. Сразу выбесил Beau de Jour TF, окатив досадной, как теплая кола, сладостью — хотела проснуться и проснулась, но потому лишь, что взвыла и побежала смывать это дело (несмываемое кста). Раньше он мне нравился, чувствовала в нем себя почему-то крутым детективом, бодрым ловцом маньяков на пробежке. А теперь будто понизили до рохли-патрульного с вечной коробкой пончиков и грязными лапками. Такие мрачные метаморфозы.

Орэо. Ради таких коментов даже порой хочется их открыть 🚬

Помимо Ганимеда, меня преследует еще один запах, буквально везде его слышу, но не могу узнать. Нарочно даже ходила в магазин нюхать хиты продаж — все не то. Сегодня отчаяние и решимость наполняли меня в удачной пропорции, так что, унюхав знакомое, я наконец подошла к девушке и спросила, что это за духи. Это оказался крем для рук Zelinski&Rozen. Конец.

Здесь по идее должен лежать Opium, но его у меня нет, да и по мне такое название парфюма столь же романтично, как работорговля или бубонная чума. Декадентский вайб опиумных курилен, шелков и кисточек манит ровно до того момента, когда начинаешь узнавать чуть больше об истории вопроса — от опиумных войн до «юниорских доз», которые в Манчжурии во времена японской оккупации стоили дешевле хлеба. Пойду в общем сяду на лавочку у подъезда и начну деколониальный антиимпериалистический бубнеж, и капитализму тоже задам, ищ.

Но вообще, что уж, китайская культура все-таки на диво поэтична даже в весьма мрачных ее аспектах. Читаю вот книжку про алкогольно-опиумные дела в Китае и что же: опиум называли, помимо прочего, «морозным дымом цвета вороны», «чёрным золотом» и «дымной грязью»; хостес в точках розничной торговли опиумом (не путать с опиумными курильнями) — «дымовыми цветами». Про курильщиков писали, что целыми днями они «возлежат в постелях и наигрывают на малой флейте».

Что касается любителей подвыпить, в старом Китае они могли насладиться персидским вином из алычи, китайскими винами с перцем или дикорастущим лаймом, а также вином из хризантем, имбиря или гранатов (срочно нужны такие духи). А один мудрец Лю Лин (221-300 гг.), прозванный «пьяным бесом», имел слугу, который повсюду следовал за ним с бутылкой вина и лопатой — всегда готовый наполнить бокал хозяина или вырыть ему могилу в случае внезапной смерти (моя любимая побочка у лекарств кста).

В общем, у людей был стиль.

Кстати, одна из самых интересных книг на тему — Narcotic Culture Дикёттера и компании. Жаль, нет на русском и пдфка вот не самая удачная.

Дикёттер, по секрету скажу, пишет, что вред опиума несколько преувеличен и его вообще напрасно демонизируют — как известно, в 19 веке «поправляли здоровье» почти все, что на Западе, что на Востоке, и ничего, жили до старости, да и вообще, что это за аптека, если там нет гашишной пасты или морфина с аккуратным набором для домашних инъекций.

Тем не менее, от опиумной зависимости в Манчжурии 30-х предлагалось лечиться примерно всем подряд — морфином, героином, кокаином, амфетаминами, витаминами, а также некой целебной смесью с приятным нам названием Eboshi. По такому случаю вспомнила древнюю китайскую рекламу фотографию с каким-то несусветным фильтром — лицо выглядит зловеще и подгулявше, как раскрашенная сепия, точно и впрямь торчок воскресе.

«Следует отметить несколько средств, рекламировавшихся особенно активно. Прежде всего, это «Ebosi» («Айбяосы») — пищевая добавка и пивные дрожжи, изготовленные на основе витамина В, продукт от производителя японского пива «Asahi» («Dai-Nippon Breweries»). «Ebosi» была призвана бороться с повышенным содержанием в организме щелочи, которое такие специалисты, как Цзиль Лун, связывали с зависимостью от интоксикантов [Qilin 1942: 23]».

Еще кстати госпожа Ебоши Эбоси есть в «Принцессе Мононоке», но это уже другая история.

Вещи, вызывающие досаду, часть 2:

Искусственные елки

Когда смастерил кормушку, но птицы не прилетают клевать

Духи во флаконах с претензией, стоящие миллион и пахнущие гребаным ничем, потемкинскими инста-деревнями и экстрактом мухи, залетающей в зевающий рот

Когда так обчитался отзывов на духи, что уже и нюхать лень

Когда не переводят хороших книг или переводят дурно (еще хуже)

Бесконечные равнины, лиловые от снега, а ты укатился на экзистенциальной ледянке в самую их середину

Сегодня не хочу делать примерно ничего, разве что рассматривать японскую керамику сино и мечтать о ней. Верю, что однажды на меня выпрыгнет та самая чашечка, как однажды выпрыгнул этот Eau de cologne cdg, полутонами рассыпающий вокруг тихие штрихи старинных благовоний, специй, шорохов и бликов, далеких и таинственных, как виды с выцветших дагерротипов — прозрачных и смутных одновременно.

(Нет, это не пост километровый, это телеграм крошечный)

Очарованный поездкой в Японию, Барт занялся японским языком и каллиграфией, и еще вот написал «Империю знаков». Она выдержана в почти интимном духе записной книжки, чем напомнила мне его же Камеру люциду, аж захотелось перечитать и снова окунуться в молескиново-ломографический 2008-й, хотя тайминг не сходится — взяла вот книжку с полки и там год издания аж 2011, а это как будто совсем недавно (плак плак, если пользоваться лексиконом того времени).

Основной мотив бартовской Японии — жест, или черта (на бумаге, на лице, вообще) и пустотность, непривычное европейцу отсутствие центра («пустота — это форма, форма — это пустота»). Центр отсутствует и в самом тексте — это собрание зарисовок, впрочем, достаточно точных, штрихов, стремящихся к максимальной естественности (хочется сказать, как все японское, но это тоже ловушка — далеко не все). Барт пишет, ясное дело, про язык, про хокку, напоминающие ему снимки, когда забыли вставить пленку, про театр и поклоны, в общем, всякое такое, но еще очень трогательно про еду, палочки, пакеты и упаковку, совсем правда не пишет про посуду (напрасно!), зато прикрепляет много картинок и фотографий, подобранных им со вкусом.

Еще, кстати, схожая по тональности вещь — «Автопортрета в кабинете» Агамбена (там он тоже какой-то очень домашний и даже показывает нам дуракам крошечную фотку своего рабочего стола) — хорошо, что у них телег тогда не было, а то бы пар ушел в гудок и пришлось бы искать архивные посты, но и этого было бы лень. Книжка же довольно изящная и читается супер-быстро — что «Автопортрет», что «Империя».

В общем, пока количество скобочек в этом посте не превысило все мыслимые пределы (это я запросто), повешу небольшое размышление Барта о пакетах. Кстати, на работе один господин как-то раз попросил дать ему множество пакетов, из которых он сплел себе дождевик, потому как шел дождь. Пока он плел, дождь вроде бы закончился, но ведь могло еще капать с крыш и деревьев, так что все было не зря.

…Причем достоинство этой многослойно оболочки (пакет можно разворачивать бесконечно) именно в том, чтобы отсрочивать появление содержимого, которое часто оказывается совершенно незначительным, ибо в том и заключается особенность японского пакета, что ничтожность вещи несоразмерна роскоши упаковки: горстка сладостей, засахаренная фасолевая паста, какой-нибудь вульгарный «сувенир» (которыми, увы, богата Япония) обернуты с таким старанием, словно это драгоценности. В целом можно сказать, что дарится именно коробка, а не ее содержимое: толпы школьников в конце дня приносят своим родителям прекрасно упакованные свертки, наполненные непонятно чем, и выглядят так, словно бы они возвращались из дальних странствий, где все вместе предавались сладострастию обертывания. Таким образом, коробка играет роль знака: в качестве оболочки, ширмы, маски она равноценна тому содержимому, которое она скрывает, защищает и при этом обозначает.

(Ролан Барт, Империя знаков)

На страницах мне также встретился бесенёнок — у нас таких тоже выгуливают, еще и в камзолы наряжают.

Веревочная занавеска (нава-норэн). Правая часть ширмы. Китайская тушь на бумаге с аппликацией из золотых листьев. Начало периода Эдо, первая половина XVII века (158,6 х 90,3). Токио, коллекция Таки Хара (фото Х.-Д. Вебера, Кельн)

🍆 🍑

Анонимный автор (предположительно середина XVI века). Баклажаны и огурец (насу-ури). Живопись в стилистике Северной школы. Бумага, тушь (28,7 х 42,5). Цюрих, коллекция Хайнца Браша (фото Мориса Бабея / Artephot)

Сегодня допшикала пробирку фордовской rose de chine и до сих пор не понимаю, чем она вообще пахнет и нравится ли, но вещь определенно прикольная — желтый цветок на грани перезрелости и осыпания (кромка некоторых лепестков слегка окислилась), отяжелевший чуть, с горьким подтоном и при этом нюансами каких-то рыжих фруктов и белой глины. Усаживается, впрочем, в какую-то абстрактную медвяность, красивую, но как будто отстраненную.