Амос Оз
«Иуда»

Эта книга дословно упала мне в руки с книжной полки в магазине «Республика». Я решила, что это знак, (когда что-то само идет в руки, надо брать), и купила, не глядя. Не знаю, что Вселенная хотела мне сказать, но книга оказалась про Израиль, и это, кажется, первый в моей жизни художественный текст, переведенный с иврита (и текст, и перевод, сразу скажу, блестящие).

Амоса Оза, к своему стыду, мне пришлось погуглить — и расстроиться, что писателя такого масштаба и такого таланта я открыла для себя уже после его ухода (Оз умер в 2018-м). «Иуда» (2014) — последний его роман.

Такие тексты принято называть «роман идей» — книга, в которой слова и мысли персонажей важнее поступков. Жанр, по многим причинам почти утраченный в современной литературе. Озу однако хватает и мастерства рассказчика, и, что еще ценнее, — идей, чтобы его реализовать.

«Иуда» — по-настоящему редкая книга, которую не просто интересно читать, но и немедленно хочется обсуждать. Предметов для обсуждения Оз подкидывает много и разных — от религиозных до политических, от нравственных до социальных. Почти все они — полемичные, конфликтные, болезненные, кровоточащие на протяжении многих веков и для разных поколений (заглавная тема романа — отношение евреев к Христу).

При такой остроте проблематики «Иуда» неожиданно «спокойная» книга — неторопливая, негромкая, интонационно ровная, если не сказать — отстраненная. Четыре почти случайных персонажа, один великий город, один старый дом, одна общая боль и много неразрешенных противоречий.

Долго искала, с чем сравнить нарратив «Иуды», и, пожалуй, первым на ум приходит Каннингем. А вторым Хёг. Ни тот, ни другой не мои любимые авторы, а вот у Оза, кажется, есть шанс.

Возможно, дело в бережности, с которой автор относится к своим очень непростым героям, возможно, в отказе от соблазна давать ответы вместо того, чтобы ставить вопросы, а, возможно, меня просто заворожил Иерусалим (как и переводчика Виктора Радуцкого, который посвятил городу собственный полный подробностей и любви раздел в финале книги). Спасибо Вселенной, «Иуда» оказался чтением не только для ума, но и для сердца.

Читать? Стоит.
Язык перевода: блестящий.
Язык оригинала (иврит): не проверяла.

Идеальный сувенир из любого места (конкретно эти — из Папского дворца в Авиньоне).

Планирую начать их коллекционировать. (Но пока не получается: слишком часто использую и вечно теряю.)

Угадали, что это?

Что-то пошло не так, и при редактировании поста потерялась первая фотография, а вместе с ней все комментарии. Грущу 🙁

Сальваторе Шибона
«Конец»

С этой книгой все с самого начала пошло не так. Во-первых, при покупке я была уверена, что это перевод с итальянского, а оказалось, что Сальваторе Шибона — американец и пишет по-английски. По-английски я стараюсь читать оригиналы.

Во-вторых, по описанию и первым страницам я настроилась на неспешную семейную сагу в духе «Жены башмачника» или «Дома на краю ночи» (итальянцы первой волны эмиграции обустраиваются в Штатах), а к началу второй главы обнаружила психологический триллер с сильно деконструированной фабулой.

В-третьих, аннотация на задней обложке русскоязычного издания небрежно выдает очень обидный спойлер. (Не читайте! И на саму обложку не смотрите, художник книгу не читал). Перевод тоже слегка хромает, особенно в диалогах и внутренних монологах, где много намеков и игры слов.

В результате этих недоразумений после первой главы (это 80 страниц) у меня было труднопреодолимое желание бросить и не дочитывать.

Текст местами показался психоделическим, диалоги скатывались в полную ахинею, персонажи возникали ниоткуда, а их поступки вели в никуда. Во второй главе, впрочем, кое-что начало проясняться, проступила задумка автора, намеченные сюжетные линии хотя бы отчасти стали собираться в единую фабулу, и мне стало по-читательски любопытно. К финалу повествование набрало обороты и окончательно выправилось (хотя все равно осталось впечатление, что далеко не все развешенные по стенам ружья в итоге выстрелили).

В целом, «Конец» оставляет ощущение не очень ровной книги, в которой автор перехитрил сам себя.

Манера повествования, когда новые персонажи со своими интроекциями буквально выскакивают на тебя из середины строки, по началу обескураживает, потом приедается и, в конце концов, начинает утомлять. Многостраничная интерлюдия, в которой мало что понятно (и особенно мало понятно — зачем), даже после развязки выглядит необязательной. Некоторые многообещающие сюжетные линии обрываются, как будто автор потерял к ним интерес и не стал докручивать.

Но, как ни странно, в этой неровности и нецельности есть свое обаяние. Если преодолеть первоначальное сопротивление текста, вжиться в него, за сюжетом становится интересно следить.

Канва событий у Шибоны проступает медленно и ненадежно, как проступает рисунок на запотевшем стекле, постепенно проявляя свою все более сложную конфигурацию. Точно так же проступают характеры персонажей и мотивы их действий, осторожно становясь все более четкими, ясными, явными.

Можно придумать много объяснений метафорическому названию «Конец». Моя версия в том, что текст Шибоны (как и любой текст) стремится обрести законченность, финализироваться — в процессе чтения. Давайте ему поможем.

Читать? С определенной осторожностью.
Язык перевода: приемлемый.
Язык оригинала (английский): не проверяла.

Вчера, оказывается, был Всемирный день книголюба — Book Lover’s Day. Больше всего в этом дне мне нравится название. Я всерьез полагаю, что любовь к книгам (чтению, литературе) — то, что делает человека человеком.

У питерского писателя-фантаста Майка Гелприна на эту тему есть совершенно бесподобный короткий рассказ.

Майк Гелприн
Литература

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.
В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
👇

— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.

— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…

— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.

— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Однажды, в среду, Максим не пришёл.
👇

Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.

«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.

Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
👇

— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Донна Тартт
«Маленький друг»

635 страниц, прочитанные за 2,5 дня, — наглядное доказательство, что книжка интересная 🙂

«Маленький друг» — второй из трех романов Донны Тартт, до него была «Тайная история», а после него нашумевший «Щегол». Ни на один, ни на другой «Маленький друг» не похож. А на что похож? По моему (совершенно субъективному) ощущению «Маленький друг» это как будто поженились «Случайная вакансия» и «Там, где раки поют». История взросления внутри глубоко дисфункциональной семьи и столкновения с неожиданно враждебным социумом.

Из книги в книгу Тартт пишет о молодых людях. Главная героиня «Маленького друга» и вовсе юная — Гариетт всего 12 с половиной лет. Почти сразу после ее рождения в семье происходит трагедия: при загадочных обстоятельствах погибает старший из трех детей — 9-летний Робин (это не спойлер, о смерти Робина читатель узнает из первого предложения).

Смерть брата, которого она никогда не знала, отбрасывает мрачную тень на всю последующую жизнь Гариетт — разрушает психику матери, разлучает родителей и незаметно разъедает весь мирный семейный уклад, как грибок разъедает старый дом. Однажды Гариетт решает узнать, что же произошло с братом, и верит, что вычислила его убийцу.

В аннотации к «Маленькому другу» есть слово «триллер». Отчасти оно так и есть. Тартт со знанием дела закручивает сюжет и в каждой сцене нагнетает саспенс, что превращает книгу в безупречный page-turner, наподобие «Миниатюриста» (с тем же, к слову, издевательским дефектом в развязке).

Одновременно с этим «Маленький друг» это вполне традиционная семейная драма, роман воспитания и социальный роман (масштаба «Американской трагедии»).

Помещая действие в южные штаты 60-70-х годов прошлого века, Тартт получает возможность затронуть гигантский пласт кровоточащих социальных проблем — от урбанизации и разрушения колониальных усадеб (вместе с их семействами) до незамутненного расизма (здесь до сих пор живут по законам времен «Унесенных ветром»). Достоверность в воссоздании настроений, традиций и быта этой эпохи, тоже уже «унесенной ветром», — одно из главных достоинств романа.

При всей многословности повествования и многолюдности фабулы (одних только тетушек у Гариетт четыре!) «Маленький друг» читается легко (и быстро), во многом благодаря удачному переводу Насти Завозовой. Если вы еще не отгуляли отпуск, берите с собой, не пожалеете.

Читать? Стоит!
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла, но у Тартт он всегда богатый.

Нашла, наконец, ответ на вопрос, кем я хочу стать, когда вырасту:

«…На северной окраине Лейна, куда не забредают ни любопытные туристы, ни вездесущие продавцы сладостей, живет заклинатель книг.

Люди приносят к нему книги, которые показались им бессмысленными, непонятными или слишком печальными.

Одним книгам заклинатель играет на флейте, с другими о чем-то шепчется, запершись в кабинете, а иногда просто кладет закладку — птичье перо, обрывок записки, засушенный цветок.

После этого история, записанная в книге, о чем бы она ни повествовала прежде, становится историей о великолепии и чудесах мира, хотя, как рассказывают те, кто не поленился проверить, все слова остаются прежними и даже не меняются местами…»

Макс Фрай
«Сказки Старого Вильнюса»

Ровно год назад, 11 сентября 2022, я завела этот канал. Единственной его целью было (и остается) — упорядочить мои сугубо личные впечатления о прочитанных книжках.

То, что это кому-то еще интересно, то, что за год тут собралось больше тысячи подписчиков, то, что месяц назад после моей короткой заметки на Озоне закончился тираж «Иуды», не перестает и наверное никогда не перестанет меня удивлять.

Спасибо вам за то, что вы здесь. Пока есть книги и люди, которые читают книги, все не может быть совсем плохо.

И раз уж сегодня годовщина, я хочу рассказать о книжке, которая лично для меня стала книгой года:

Валерий Панюшкин
«Это мы, беженцы»

Больше всего мне хотелось бы, чтобы этой книги никогда не было. Вернее так: больше всего мне хотелось бы, чтобы у Валеры никогда не было повода ее написать.

Панюшикн пишет, что зажмуриться и сделать вид, что ничего не случилось, — первая и совершенно здоровая реакция на войну. Мне кажется, я год прожила, зажмурившись. Эта книга — один из способов открыть глаза.

Первые сто страниц я почти все время ревела. Не потому, что это страшная или эмоциональная книга. А потому, что реветь — вторая совершенно здоровая реакция на войну.

На деле у Валеры получилась очень сдержанная и очень бережная книга. Панюшкин — журналист и пишет, как (хороший) журналист: не убеждает, не обличает, не кликушествует и даже не (всегда) делает выводы. Это книга, где автор почти не присутствует в тексте. Не высказывает собственного мнения. Он просто собирает свидетельства.

Как литературовед я сказала бы, что это книга-репортаж. Как читатель — что это книга-фотография. Групповой кадр, почти случайно запечатлевший людей, бегущих от катастрофы, и людей, причастных к катастрофе. Рентгеновский снимок нашего — общего — времени.

Это первая книга в моей жизни, где я знаю и люблю автора, где через каждые 10 страниц встречала знакомые (по Фейсбуку или по жизни) имена, где хотелось догнать, обнять, защитить каждого. Возможно, потому что любить — третья совершенно здоровая реакция на войну.

Я мечтаю, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей. Я знаю, что, скорее всего, этого не случится. Я надеюсь, что однажды ее прочитают наши дети и чуть больше поймут про своих родителей.

«Посмотри на этих людей, Господи, их глупости обращены к тебе.»

Читать? Обязательно.
Язык оригинала (русский): настоящий.