Всё логично. Государство – политико-экономический гегемон мировой капиталистической системы (британский пик гегемонии – 1815–1873, а цикл накопления ещё дольше – с конца XVIII в. по 1920-е годы) устанавливает господство и в сфере культуры, т.е. обеспечивает то, что Антонио Грамши назвал «культурной гегемонией». Другое дело, что британская культурная гегемония распространялась на верхи европейских обществ и верхнюю часть среднего класса. Это уже другой англосаксонский народ, американцы, распространили свою культурную гегемонию – за счёт резкого, часто «ниже плинтуса», снижения уровня культуры, превращения её в низкопробную развлекаловку – и на низы, т.е. на общество в целом, на целые страны. Зб. Бжезинский назовёт эту форму tittytainment (tit – женская грудь, entertainment – развлечение; имеются в виду развлечения, всасываемые бездумно, как ребёнок материнское молоко) одним из факторов установления мировой гегемонии США вообще и победы в конце ХХ в. в Холодной войне над СССР, в частности. Впрочем, уже к середине XIX в. англомания охватила значительный сегмент русской верхушки, началось это ещё при А.С. Грибоедове, и уже через несколько десятилетий мода на английское сильно подвинула моду на французское; в Германии этот процесс шёл ещё быстрее благодаря континентальным масонским ложам, ориентирующимся на островные британские.

Один из результатов этого – немецкий комплекс неполноценности по отношению к Англии и англичанам, особенно ярко проявлявшийся у той части немцев, которые, вырвавшись «из грязи в князи», так и оставались плебеями – например, Гитлер и ряд других руководителей Третьего рейха, мечтавших о союзе с «собратьями по нордической расе» и жестоко обманутых ими. К тому же, как писал А.Е. Вандам, «к сожалению для Германии, ее молодое искусство борьбы за жизнь оказалось много ниже той изумительной системы, которая работает в Англии еще со времен плохого философа, но гениального стратега Бэкона» . То же можно сказать о России; правда, о комплексе неполноценности перед британцами здесь едва ли приходится говорить, значительная часть элиты понимала, что британцы – главный исторический враг, но и британская агентура влияния была исключительно сильна – сильнее немецкой и уж тем более французской. Пожалуй, лишь в одном англомании не удалось потеснить французское влияние – в языке, он оставался lingua franca русской верхушки. Впрочем, языковые мода и удобство – штука долгоиграющая. Например, в Индийском океане lingua franca до конца XVIII в. оставался португальский, хотя ещё в XVII в. португальцев из аль-Хинда (так арабы называли северную часть Индийского океана – от африканского побережья до Зондских островов) выбили голландцы, а в XVIII в. пальма первенства уже была за британцами.

Военно-политическую гегемонию в Европе британцы установили несколькими десятилетиями раньше культурной. И уже в 1820-е годы начали её переформатировать. «Легко и быстро поднимаясь, таким образом, на высшую ступень культуры, – продолжает А.Е. Вандам, – и занимая господствующее положение по отношению к другим народам, англичане ни на одну минуту не спускали глаз с запертого и обреченного ими на физическое и моральное “degeneracy” европейского материка.

После разгрома Франции, они начали переносить свое внимание на Россию, ибо, со вступлением на престол Императора Николая I, последняя снова обратилась к своим собственным делам и, начав наступление правым флангом к Средиземному морю и Персидскому заливу, могла прорвать здесь английскую блокаду и сделаться морской державой, т. е. дать выход наружу своим глохнущим взаперти силам и средствам» .

Таким образом, в 1820–30-е годы Англия вышла на Россию, и британский паук начал плести свою сеть уже вокруг нашей Родины.

А что же Россия в этой мировой борьбе XIX века? Замечательный русский журналист М.О. Меньшиков считал русскую политику столь же кустарной, как и наши промыслы. Ещё более жёсткую оценку дал в начале ХХ в. русской внешней политике Н.Е. Врангель, отец «чёрного барона»: «В русской политике последнего полстолетия ни плана, ни последовательности не было. Правительственной политики не существовало, а была лишь политика отдельных случайных людей. Как уже и во всём, не царь и правительство направляли, а чаще их побочные силы и случайные люди. Вспомните обстоятельства, вызвавшие войну с Японией» .

И тем не менее, несмотря на всё это, Россия, русские – единственный могущественный соперник англосаксов, стоявший на их пути к мировому господству. Огромная территория, демографическая масса (в начале ХХ в. около 160 млн жителей Российской империи на около 400 млн жителей Британской империи; цифры при всём их неравенстве сопоставимые, и с учётом расового состава, с одной стороны, и разбросанности Британской империи при компактности Российской игра уравнивается), умение русских переносить тяготы жизни и воевать – всё это вкупе со строительством в начале ХХ в. Транссибирской магистрали, способной свести не просто к минимуму, а на нет преимущества морского пути британцев из Европы в Азию через Суэцкий канал (особенно если бы удалось соединить Транссиб с немецкой железной дорогой БББ – Берлин – Бизантий – Багдад) превращало Россию в грозного врага англосаксов, стремившихся прикинуться другом (англо-русское соглашение 1907 г.). А ведь писал А.Е. Вандам, что хуже вражды с англосаксом может быть только одно – дружба с ним. В связи с этим, предсказывал (и не ошибся!) А.Е. Вандам, русским предстоит тяжёлая, длительная, титаническая борьба с англосаксами, особенно после того, как Германия в начале ХХ в., подобно Франции столетием раньше, выпадет из мировой борьбы.

«Об этой “титанической борьбе между Русскими и англосаксами, долженствующей начаться после падения Германии и наполнить собою двадцатое столетие”, уже много лет назад (гораздо раньше, чем сэр Вильям Уайт с непогрешимостью иудейских пророков предсказал в 1885 г. нынешний балканский переворот) начали вещать англосаксонскому миру даровитейшие ученые и глубочайшие мыслители, указывающие как на “знамение свыше”, на постепенное перемещение ЦЕНТРА БОРЬБЫ между Океанской Империей и Континентом. Находившийся сначала на берегу Атлантического океана, в Мадриде, центр этот, с падением Испании, передвинулся в Париж. С поражением Франции он из Парижа перешел в Берлин, а из Берлина, по мнению наших сегодняшних друзей, направится к Москве...» .

Впрочем, это движение англичан к Москве, активизировавшееся в первый раз в 1820-е годы, во второй – на рубеже 1890–1900-х, стартовало намного раньше – в XVI в., и связано оно с сецессией, отделением Англии как варварской периферии средневековой Европы, отколом её от континентальной европейской цивилизации в романо-германском варианте последней и превращении в морскую квазицивилизацию – атлантическую, в Новую Атлантиду. Процесс этот совпал с первыми попытками английской верхушки поставить под контроль Россию, её правящий дом – Рюриковичей и либо начать манипулировать ими, либо устранить и заменить на что-то более удобное. Точнее, эти попытки были составной частью этого процесса – создания «Зелёной империи» по плану Джона Ди. Именно здесь истоки геополитического конфликта между русской православной версией европейской цивилизации и континентальной державы с протестантской (т.е. наиболее иудаизированной) атлантической квазицивилизацией. Я говорю именно о современных и геополитических истоках, есть и более глубокие, выходящие за рамки геополитики, но это отдельная тема. Я также говорю «квази», поскольку настоящая, полноценная цивилизация невозможна без сухопутного, земледельческого производственного укоренения, её основой не может быть торговля; торговые народы, как писал К. Маркс, существуют в порах других стран и народов. Другое дело, что атлантическая «пора» расширилась до мировых размеров благодаря созданному ею (и одновременно создавшему её) капитализму. В этом плане геополитический конфликт XIX – начала XXI в. между русскими и англосаксами есть лишь проявление более глубокого – цивилизационного, метафизического, экзистенциального – конфликта, противостояния. Работы, представленные в этом сборнике, свидетельствуют об этом со стеклянной ясностью.

Всё смешалось в общем танце, И летят во все концы Гамадрилы и британцы, Ведьмы, блохи, мертвецы.

Н. Заболоцкий

Хуже вражды с англосаксом только дружба с ним. Почему?

«Длинный XVI век» (1453–1648) стал началом английской экспансии в мировом масштабе, её борьбы не на жизнь, а на смерть с государствами континентальной Европы (европейского полуострова Евразии). Тогда же началась разработка планов установления контроля над Северной Америкой и Северной Евразией. В течение нескольких столетий Англия/Великобритания систематически давила континентальные европейские государства (Испания, Франция, Германия), а после наполеоновских войн вступила в бессрочную борьбу с Россией. При этом британцы наносили удары не только по государствам – своим геополитическим и геоэкономическим европейским противникам, по сути, они били по европейской (романо-германской) цивилизации, а в послевоенный период вместе с американцами по сути приступили к уничтожению этой цивилизации руками своих подельников и прислужников – атлантистских элит Западной Европы.

Не удивительно ли, что британское государство видит в европейских государствах не только конкурентов, но и смертельных врагов? Не удивительно ли, что одна часть европейской цивилизации подрывает и уничтожает другую? Не удивительно ли, что одна христианская держава (Великобритания) видит в другой христианской державе (Россия) главного экзистенциального врага, от которого ей надо одного – чтобы его не существовало?

А что, если это удивление обусловлено ошибочной постановкой вопроса? Если, например, борьба британцев с русскими и западноевропейцами – это не только, а, возможно, не столько геополитическое противостояние государств, (хотя этот аспект формально и отчасти содержательно присутствует), а борьба некой иной, надгосударственной структуры, надгосударственного субъекта с чужими и чуждыми (в случае России) ему государственными структурами? А что, если англосаксы, как британцы, так и американцы, лишь формально «числятся» по разряду европейской (романо-германской) цивилизации, представляя, по сути, нечто иное, чужих, покинувших когда-то вскормившее их чрево европейской цивилизации? Тогда их курс на подрыв европейской цивилизации как чужой им логичен. Если помимо геополитических различий вспомнить религиозные и поставить вопрос о том, насколько англиканство является христианством, добавив сюда психоисторические различия между, с одной стороны, например, русским народом/социумом, укоренённым в земледельческом труде, противостоявшим грабителям с запада и степным разбойникам, и, с другой, этносом/социумом, сформированном несколькими последовательными разбойничьими волнами европейских отбросов, которых более сильные вытеснили на бедную приморскую (островную) периферию Европы, где эту бедность они продолжали компенсировать разбоем, то не следует ли о христианской общности забыть и начать говорить об экзистенциальной непримиримости, если не о несовместимости? Последняя не означает возможности временных тактических союзов – мир не таков, каким нам хочется, чтобы он был, но нужно помнить при этом, что жизнь, экзистенция – это не тактика, а стратегия и метафизика.

Чтобы ответить на поставленные выше вопросы, мы должны вкратце пройтись по узловым моментам, точкам английской/британской истории и поразмышлять о той исторической логике, которая сделала англосаксов нашими главными, как выразился А.Е. Вандам, жизненными соперниками, об основных этапах этой борьбы, её наиболее интересных событий и, конечно же, базовых тенденций. Прав был Аллен Даллес: человека можно запутать фактами, но, если он понимает тенденции, его не проведёшь. Короче говоря, по Архилоху: лиса знает много, а ёж знает главное. Мы также вкратце рассмотрим специфику властной организации и господствующего класса Великобритании как системообразующего элемента государственно-надгосударственной конструкции «Великобритания». Особенно важен генезис этой конструкции – генезис системы определяет её функционирование. Поэтому значительное внимание будет уделено изменениям, происшедшим в XVI–XVII вв. Ещё одна причина пристального взгляда именно на этот период заключается в том, что сегодняшний мир в определённой степени словно возвращается в XVI–XVII вв.: выход из капитализма зеркально похож на вход. Наши размышления начнём, отправившись в «длинный XVI век» – момент системной и субъектной исторической истины, породившей тот мир, который просуществовал почти четыре столетия и умирает (а по сути уже умер) на наших глазах.

«Длинный XVI век» (1453–1648) не знает равных по количеству и качеству исторических событий и изменений. При том, что и последующие века («короткий XVII век» – 1648–1715 гг.; XVIII в. – 1715–1814 гг.; XIX в. – 1814–1914 гг.; «короткий ХХ век» – 1914–1991 гг.) были бурными, столь резким переломным качеством – the time is out of joint (гамлетовское «век вывихнут») – похвастать они не могли. Внешне «длинный XVI век» выглядел как количественный имперский взрыв: владения императора Священной Римской империи Карла V (он же – Карл I Испанский) в Европе и Америке, держава Ивана Грозного, Османский султанат, державы Сафавидов в Иране и Моголов на Индостанском полуострове, Цинский Китай; а ведь были и политии поменьше – в Юго-Восточной Азии (Таунгу, Поздняя Ле, Матарам), Японии (Токугава), Африке (Сонгаи). Тем не менее, главным был качественный сдвиг: в двух зонах Евразии возникли не просто империи, а две качественно новые системы – капиталистическая в Западной Европе и самодержавная в России.

Самодержавная Россия, которую начал создавать первый Грозный Иван – III, оформил посредством опричнины второй Грозный Иван – IV, а закрепил Соборным уложением в 1649 г. Алексей Михайлович, была, как и другие империи, континентальной державой, а вот создавший её субъект был принципиально новым – автосубъектная власть, т.е. власть, которая не предполагает никакого иного субъекта, кроме себя, в крайнем случае «субъекта по доверенности». А потому и система, которую он творил, – самодержавная – была принципиально новым историческим явлением: не феодальным, не капиталистическим и даже не монархическим (в строгом смысле этого слова), по крайней мере, до 1797 г.

Отличный материал Николая Кротова.

https://www.mk.ru/politics/2022/10/12/biznesskhemy-raspila-na-voyne-kak-nazhivalis-v-pervuyu-mirovuyu.html

У новизны капиталистической системы аспектов было ещё больше. Во-первых, в её основе лежали не внеэкономические производственные отношения, а экономические; во-вторых, её генезис был распределён между несколькими странами как эстафета (Италия, Испания, Нидерланды), но «заземлился» в Англии, которая и стала реальным ядром формирующейся системы; т.е. капитализм исходно формировался как мировой, а не страновой феномен (К. Маркс писал, что капитализм в той же мере создал мировой рынок, как и был создан им); в-третьих, он с необходимостью формировался как морская северо-атлантическая система – торговая и агрессивная. Базой капитализма стало море, а точнее, океан. Если в докапиталистическую эпоху торговые народы и торговые политии (Финикия, Карфаген, Венеция и др.) существовали, как писал всё тот же Маркс, «в порах» земледельческих народов и цивилизаций, то здесь «пора» расширилась до океанических размеров, приобрела самостоятельность и вступила в конфликт с континентальными державами, нанося им поражения: (XVI в. – Испания; XIX в. – Франция; XX в. – Германия; исключение составляет морская Голландия; Англия разбила её в трёх войнах, однако в 1688–1689 гг. по сути произошло практически объединение двух стран). В-четвёртых, исторический субъект, который создавал капитализм как систему, был английским по форме и «прописке», однако его locus standi и field of employment были мировыми, а сам он был многосоставным и исключительно сложным. Есть и другие аспекты новизны, но для нашей темы достаточно и этих.

Объявляю новую серию ответов на вопросы от читателей. Задавайте свои вопросы в комментариях под этим постом, на самые интересные отвечу в следующем ролике.

Как мы увидим, уже в самом начале (конец XVI в.) формирующаяся капиталистическая Англия поставила задачу установления контроля над формирующейся самодержавной Россией, но из этого ничего не вышло. В XVII – начале XIX в. Англия (с 1707 г., после парламентской унии с Шотландией, – Великобритания) была занята Нидерландами и Францией, однако сразу же после окончания наполеоновских войн начала борьбу с Россией как главным противником в Европе, да и в Азии тоже. Разумеется, прежде всего это было обусловлено, во-первых, геополитикой – противостоянием морской и континентальной держав, с одной стороны, и двух империй, мировой колониальной и евразийской, с другой; во-вторых, различием в социосистемных характеристиках: британцами двигала логика капиталистической экспансии, отсутствовавшая или, скажем так, практически невыраженная у России.

Всё это верно, однако, повторю, этими важными, но во многом внешними причинами почти двухсотлетнее активное противостояние России и англосаксов (в ХХ в. британцы передали «эстафету» американцам, хотя и сами, хотя и с некоторыми тактическими перерывами, продолжали бороться с Россией не на жизнь, а на смерть) полностью не исчерпывается и объяснено быть не может. Речь должна идти не только о борьбе на государственном уровне, налицо также экзистенциальное, метафизическое противостояние. В его основе лежит глубокое отличие британской модели и её английского ядра от русской модели как варианта европейской цивилизации и от самой этой цивилизации, а также от европейской государственности. Корни этого отличия уходят в английское феодальное прошлое, прорастают в «длинный XVI век», а затем выходят на поверхность неким невиданным хищным древом, самому существованию (экзистенции) которого мешают русские и Россия, как бы она ни называлась. Поняв это, мы поймём логику и диалектику противостояния России и англосаксов, его глубинные причины и их конкретные следствия на разных этапах исторического развития.