Хуже вражды с англосаксом только дружба с ним. Почему?

«Длинный XVI век» (1453–1648) стал началом английской экспансии в мировом масштабе, её борьбы не на жизнь, а на смерть с государствами континентальной Европы (европейского полуострова Евразии). Тогда же началась разработка планов установления контроля над Северной Америкой и Северной Евразией. В течение нескольких столетий Англия/Великобритания систематически давила континентальные европейские государства (Испания, Франция, Германия), а после наполеоновских войн вступила в бессрочную борьбу с Россией. При этом британцы наносили удары не только по государствам – своим геополитическим и геоэкономическим европейским противникам, по сути, они били по европейской (романо-германской) цивилизации, а в послевоенный период вместе с американцами по сути приступили к уничтожению этой цивилизации руками своих подельников и прислужников – атлантистских элит Западной Европы.

Не удивительно ли, что британское государство видит в европейских государствах не только конкурентов, но и смертельных врагов? Не удивительно ли, что одна часть европейской цивилизации подрывает и уничтожает другую? Не удивительно ли, что одна христианская держава (Великобритания) видит в другой христианской державе (Россия) главного экзистенциального врага, от которого ей надо одного – чтобы его не существовало?

А что, если это удивление обусловлено ошибочной постановкой вопроса? Если, например, борьба британцев с русскими и западноевропейцами – это не только, а, возможно, не столько геополитическое противостояние государств, (хотя этот аспект формально и отчасти содержательно присутствует), а борьба некой иной, надгосударственной структуры, надгосударственного субъекта с чужими и чуждыми (в случае России) ему государственными структурами? А что, если англосаксы, как британцы, так и американцы, лишь формально «числятся» по разряду европейской (романо-германской) цивилизации, представляя, по сути, нечто иное, чужих, покинувших когда-то вскормившее их чрево европейской цивилизации? Тогда их курс на подрыв европейской цивилизации как чужой им логичен. Если помимо геополитических различий вспомнить религиозные и поставить вопрос о том, насколько англиканство является христианством, добавив сюда психоисторические различия между, с одной стороны, например, русским народом/социумом, укоренённым в земледельческом труде, противостоявшим грабителям с запада и степным разбойникам, и, с другой, этносом/социумом, сформированном несколькими последовательными разбойничьими волнами европейских отбросов, которых более сильные вытеснили на бедную приморскую (островную) периферию Европы, где эту бедность они продолжали компенсировать разбоем, то не следует ли о христианской общности забыть и начать говорить об экзистенциальной непримиримости, если не о несовместимости? Последняя не означает возможности временных тактических союзов – мир не таков, каким нам хочется, чтобы он был, но нужно помнить при этом, что жизнь, экзистенция – это не тактика, а стратегия и метафизика.

Чтобы ответить на поставленные выше вопросы, мы должны вкратце пройтись по узловым моментам, точкам английской/британской истории и поразмышлять о той исторической логике, которая сделала англосаксов нашими главными, как выразился А.Е. Вандам, жизненными соперниками, об основных этапах этой борьбы, её наиболее интересных событий и, конечно же, базовых тенденций. Прав был Аллен Даллес: человека можно запутать фактами, но, если он понимает тенденции, его не проведёшь. Короче говоря, по Архилоху: лиса знает много, а ёж знает главное. Мы также вкратце рассмотрим специфику властной организации и господствующего класса Великобритании как системообразующего элемента государственно-надгосударственной конструкции «Великобритания». Особенно важен генезис этой конструкции – генезис системы определяет её функционирование. Поэтому значительное внимание будет уделено изменениям, происшедшим в XVI–XVII вв. Ещё одна причина пристального взгляда именно на этот период заключается в том, что сегодняшний мир в определённой степени словно возвращается в XVI–XVII вв.: выход из капитализма зеркально похож на вход. Наши размышления начнём, отправившись в «длинный XVI век» – момент системной и субъектной исторической истины, породившей тот мир, который просуществовал почти четыре столетия и умирает (а по сути уже умер) на наших глазах.

«Длинный XVI век» (1453–1648) не знает равных по количеству и качеству исторических событий и изменений. При том, что и последующие века («короткий XVII век» – 1648–1715 гг.; XVIII в. – 1715–1814 гг.; XIX в. – 1814–1914 гг.; «короткий ХХ век» – 1914–1991 гг.) были бурными, столь резким переломным качеством – the time is out of joint (гамлетовское «век вывихнут») – похвастать они не могли. Внешне «длинный XVI век» выглядел как количественный имперский взрыв: владения императора Священной Римской империи Карла V (он же – Карл I Испанский) в Европе и Америке, держава Ивана Грозного, Османский султанат, державы Сафавидов в Иране и Моголов на Индостанском полуострове, Цинский Китай; а ведь были и политии поменьше – в Юго-Восточной Азии (Таунгу, Поздняя Ле, Матарам), Японии (Токугава), Африке (Сонгаи). Тем не менее, главным был качественный сдвиг: в двух зонах Евразии возникли не просто империи, а две качественно новые системы – капиталистическая в Западной Европе и самодержавная в России.

Самодержавная Россия, которую начал создавать первый Грозный Иван – III, оформил посредством опричнины второй Грозный Иван – IV, а закрепил Соборным уложением в 1649 г. Алексей Михайлович, была, как и другие империи, континентальной державой, а вот создавший её субъект был принципиально новым – автосубъектная власть, т.е. власть, которая не предполагает никакого иного субъекта, кроме себя, в крайнем случае «субъекта по доверенности». А потому и система, которую он творил, – самодержавная – была принципиально новым историческим явлением: не феодальным, не капиталистическим и даже не монархическим (в строгом смысле этого слова), по крайней мере, до 1797 г.

Отличный материал Николая Кротова.

https://www.mk.ru/politics/2022/10/12/biznesskhemy-raspila-na-voyne-kak-nazhivalis-v-pervuyu-mirovuyu.html

У новизны капиталистической системы аспектов было ещё больше. Во-первых, в её основе лежали не внеэкономические производственные отношения, а экономические; во-вторых, её генезис был распределён между несколькими странами как эстафета (Италия, Испания, Нидерланды), но «заземлился» в Англии, которая и стала реальным ядром формирующейся системы; т.е. капитализм исходно формировался как мировой, а не страновой феномен (К. Маркс писал, что капитализм в той же мере создал мировой рынок, как и был создан им); в-третьих, он с необходимостью формировался как морская северо-атлантическая система – торговая и агрессивная. Базой капитализма стало море, а точнее, океан. Если в докапиталистическую эпоху торговые народы и торговые политии (Финикия, Карфаген, Венеция и др.) существовали, как писал всё тот же Маркс, «в порах» земледельческих народов и цивилизаций, то здесь «пора» расширилась до океанических размеров, приобрела самостоятельность и вступила в конфликт с континентальными державами, нанося им поражения: (XVI в. – Испания; XIX в. – Франция; XX в. – Германия; исключение составляет морская Голландия; Англия разбила её в трёх войнах, однако в 1688–1689 гг. по сути произошло практически объединение двух стран). В-четвёртых, исторический субъект, который создавал капитализм как систему, был английским по форме и «прописке», однако его locus standi и field of employment были мировыми, а сам он был многосоставным и исключительно сложным. Есть и другие аспекты новизны, но для нашей темы достаточно и этих.

Объявляю новую серию ответов на вопросы от читателей. Задавайте свои вопросы в комментариях под этим постом, на самые интересные отвечу в следующем ролике.

Как мы увидим, уже в самом начале (конец XVI в.) формирующаяся капиталистическая Англия поставила задачу установления контроля над формирующейся самодержавной Россией, но из этого ничего не вышло. В XVII – начале XIX в. Англия (с 1707 г., после парламентской унии с Шотландией, – Великобритания) была занята Нидерландами и Францией, однако сразу же после окончания наполеоновских войн начала борьбу с Россией как главным противником в Европе, да и в Азии тоже. Разумеется, прежде всего это было обусловлено, во-первых, геополитикой – противостоянием морской и континентальной держав, с одной стороны, и двух империй, мировой колониальной и евразийской, с другой; во-вторых, различием в социосистемных характеристиках: британцами двигала логика капиталистической экспансии, отсутствовавшая или, скажем так, практически невыраженная у России.

Всё это верно, однако, повторю, этими важными, но во многом внешними причинами почти двухсотлетнее активное противостояние России и англосаксов (в ХХ в. британцы передали «эстафету» американцам, хотя и сами, хотя и с некоторыми тактическими перерывами, продолжали бороться с Россией не на жизнь, а на смерть) полностью не исчерпывается и объяснено быть не может. Речь должна идти не только о борьбе на государственном уровне, налицо также экзистенциальное, метафизическое противостояние. В его основе лежит глубокое отличие британской модели и её английского ядра от русской модели как варианта европейской цивилизации и от самой этой цивилизации, а также от европейской государственности. Корни этого отличия уходят в английское феодальное прошлое, прорастают в «длинный XVI век», а затем выходят на поверхность неким невиданным хищным древом, самому существованию (экзистенции) которого мешают русские и Россия, как бы она ни называлась. Поняв это, мы поймём логику и диалектику противостояния России и англосаксов, его глубинные причины и их конкретные следствия на разных этапах исторического развития.

Одним из последствий войны Алой и Белой роз в Англии (1455–1485 гг.) стало истребление около 30% английской знати. Чтобы восстановить численность – для осуществления господства доминирующий слой должен иметь «массу» не ниже определённого уровня, – богатым крестьянам было разрешено покупать титулы. В результате возник не имеющий европейских аналогов слой – джентри, открытая землевладельческая знать, тесно связанная с рынком и характеризовавшаяся динамизмом, практицизмом (если не приземлённостью), а также довольно низким уровнем культуры и довольно жестоким отношением к вчерашним социально близким.

Динамизм джентри усиливался такой чертой английского общества, как индивидуализм, причём не только знати, но и крестьянства. Известный специалист по социальной истории Англии А. Макфарлейн в специальном исследовании происхождения английского индивидуализма подчёркивал, что ни в XVI в., ни в XV в., а возможно и ранее, Англия по типу хозяйства, брака, наследования, потребления и т.д. вообще не соответствует критериям крестьянского (феодального) общества. Сам английский феодализм, по его мнению, был крайне необычным: в нём в скрытой форме уже существовало то, что потом и проявится при капитализме: отделение экономической власти от политической, рынка – от власти.

Американский историк и экономист Р. Бреннер усматривает истоки особенностей развития Англии в XVI в. – её классовой структуры, отношений собственности, генезиса капитализма – в ещё более ранние, чем Макфарлейн, времена – в XI–XIII вв. Он указывает на отсутствие в Англии, в отличие от Западной Европы, кризиса сеньориального хозяйства, что сделало ненужной замену децентрализованного изъятия прибавочного продукта централизованной; отсюда – отсутствие даже эмбриональных форм правления так называемой абсолютной монархии. Более того, в Англии сеньориальная система была демонтирована не центральной властью, а самой аристократией ещё в Средние века: реагируя на депопуляцию после Чёрной смерти, освобождали сервов (крепостных), эксплуатировать свободных как индивидуальных арендаторов было выгоднее. Ещё раньше, в XI в., господствующее сословие Англии имело иную организацию, чем другие западноевропейские политии. Бреннер объясняет это норманнским завоеванием, тем фактом, что организация норманнов не имела параллелей в Европе.

Норманны действительно отставали по уровню оформленности господствующего слоя, сохраняя немало поздневарварских черт, т.е. налицо неперемолотость до конца дофеодального субстрата феодализмом и средневековой цивилизацией. В своё время советские историки выдвинули концепцию четырёх вариантов феодального развития: с господством античного начала (Византия, Италия); уравновешенный синтез позднеантичных и поздневарварских начал (Франция); синтез с доминированием варварских начал (Англия, Германия); бессинтезный вариант (Скандинавия). Я не буду здесь обсуждать вопрос, насколько подавленный античностью синтез и бессинтезный вариант могут породить феодализм, – на мой взгляд, не могут. В данном контексте важно другое: фиксация английского варианта как такого, в котором индивидуализированный, обеспечивающий максимум возможной в докапиталистическом обществе индивидуальной формы тип Gemeinwesen не перемолот коллективизмом феодальной иерархии. Из самого по себе этого факта вовсе не следует автоматического развития капитализма – германский вариант тому свидетельством; однако мы должны отметить данный факт как необходимое условие капиталистического прорыва именно на данной основе.

Некая социальная разболтанность (а для докапиталистического общества, в отличие от буржуазного, индивидуализация, как и развитие торгового капитала, это именно отклонение от нормы) была характерна для Англии и в силу того, что на неё постоянно накатывали волны переселенцев с континента, ломавшие созданный предшественниками уклад, а следовательно, коллективные формы и связанные с ними традиции. Знаменитая английская (британская) «традиция» будет создана позже, уже на буржуазно-индивидуалистической основе.

Упор именно на эту «традицию» свидетельствует о том, что она есть компенсация слабости в Англии той традиции, что характерна для народов континентальной Европы. И это понятно: на остров бежали неудачники (те, кто потерпел поражение), склонные к разбою и т.п. Иными словами, часто это был низкий социальный тип, а с точки зрения завоёвываемых – просто отбросы. В XVII–XIX вв. ситуация повторится: не лучший человеческий материал отправится в Америку, а заселение Австралии так вообще начнут с каторжников.

Всё это нашло отражение и в специфике языка: «Сам английский язык, – пишет А. Тулупов, – есть нечто нетрадиционное, аморфное, язык-бастард. Этот остров не насиловали только ленивые, этим занимались все соседи – скандинавские викинги, германские племена англов и саксов… и что замечательно, каждый завоеватель, я бы даже сказал любой, брал эту землю. Отсутствие стержня – это, собственно, и есть отсутствие традиции. Тот факт, что в английском языке треть составляют французские, то есть латинские корни, ставит под вопрос и стержень самого языка: то ли он германский, то ли романский, то ли какое-то эсперанто. Отец немецкой филологии Мюллер даже не включал английский язык в германскую группу, считая его попросту неким жаргоном». Показательно, что команда, скрывшаяся за псевдонимом Шекспир, не только создавала своими пьесами правильную с точки зрения формирующегося английского североатлантического субъекта историю Англии, предшествующую его появлению, но и чистила английский язык от французских слов, латинизмов и даже редких славянизмов. Недаром типичным английским языком нередко называют язык романов Агаты Кристи с обилием коротких, истинно английских – четыре-пять букв – слов. Неудивительно, что вплоть до середины XVI в. Англия плелась в хвосте европейской (романо-германской) цивилизации, будучи её периферийно-островной, неказистой до бедности (в сравнении с Италией, Францией, Испанией и германскими землями).

Всё изменилось в середине XVI в., недостатки, слаборазвитость в новом контексте оказались преимуществом – так же, как у Японии середины XIX в. – отсталой периферии Восточной Азии, уступавшей не только Китаю, но и Корее, и воспринимавшейся соседями как страна варваров и пиратов – ну прямо как Англия XVI в.

Социальные особенности и исторические обстоятельства, о которых сказано выше, наложили отпечаток не только на язык, но и, конечно же, на склад мысли, на тип думания. В частности, акцентирование значения индивидуального обусловило возникновение и победу в Англии номиналистов (Оккам) над реалистами. Реалисты считали, что универсалии, т.е. упрощённо говоря, абстракции, существуют столь же реально, как и реалии, т.е. эмпирические феномены, «вещи». В отличие от этого, номиналисты вслед за Уильямом из Оккама утверждали, что реальны лишь эмпирические объекты, тогда как универсалии суть только названия (nomina), не имеющие отношения к реальности. Отсюда прямая линия к тезису М. Тэтчер о том, что нет никакого общества, это всего лишь абстракция, а реальны только мужчины и женщины. Отсюда же – упор англосаксов на эмпирические исследования, слабость в разработке теории: теоретическое обобщение они, как правило, отождествляют с эмпирическим. В то же время нужно сказать, что в водораздельную (между Средневековым и Новым временем, феодализмом и капитализмом) эпоху, т.е. тогда, когда рушились традиционные коллективные формы, индивидуализм становился конкурентным преимуществом в социальной борьбе. Это наглядно демонстрируют не только шекспировские пьесы, но, например, лекции Т. Грановского по истории позднего Средневековья и многое другое.