«Длинный XVI век» (1453–1648) не знает равных по количеству и качеству исторических событий и изменений. При том, что и последующие века («короткий XVII век» – 1648–1715 гг.; XVIII в. – 1715–1814 гг.; XIX в. – 1814–1914 гг.; «короткий ХХ век» – 1914–1991 гг.) были бурными, столь резким переломным качеством – the time is out of joint (гамлетовское «век вывихнут») – похвастать они не могли. Внешне «длинный XVI век» выглядел как количественный имперский взрыв: владения императора Священной Римской империи Карла V (он же – Карл I Испанский) в Европе и Америке, держава Ивана Грозного, Османский султанат, державы Сафавидов в Иране и Моголов на Индостанском полуострове, Цинский Китай; а ведь были и политии поменьше – в Юго-Восточной Азии (Таунгу, Поздняя Ле, Матарам), Японии (Токугава), Африке (Сонгаи). Тем не менее, главным был качественный сдвиг: в двух зонах Евразии возникли не просто империи, а две качественно новые системы – капиталистическая в Западной Европе и самодержавная в России.

Самодержавная Россия, которую начал создавать первый Грозный Иван – III, оформил посредством опричнины второй Грозный Иван – IV, а закрепил Соборным уложением в 1649 г. Алексей Михайлович, была, как и другие империи, континентальной державой, а вот создавший её субъект был принципиально новым – автосубъектная власть, т.е. власть, которая не предполагает никакого иного субъекта, кроме себя, в крайнем случае «субъекта по доверенности». А потому и система, которую он творил, – самодержавная – была принципиально новым историческим явлением: не феодальным, не капиталистическим и даже не монархическим (в строгом смысле этого слова), по крайней мере, до 1797 г.

Отличный материал Николая Кротова.

https://www.mk.ru/politics/2022/10/12/biznesskhemy-raspila-na-voyne-kak-nazhivalis-v-pervuyu-mirovuyu.html

У новизны капиталистической системы аспектов было ещё больше. Во-первых, в её основе лежали не внеэкономические производственные отношения, а экономические; во-вторых, её генезис был распределён между несколькими странами как эстафета (Италия, Испания, Нидерланды), но «заземлился» в Англии, которая и стала реальным ядром формирующейся системы; т.е. капитализм исходно формировался как мировой, а не страновой феномен (К. Маркс писал, что капитализм в той же мере создал мировой рынок, как и был создан им); в-третьих, он с необходимостью формировался как морская северо-атлантическая система – торговая и агрессивная. Базой капитализма стало море, а точнее, океан. Если в докапиталистическую эпоху торговые народы и торговые политии (Финикия, Карфаген, Венеция и др.) существовали, как писал всё тот же Маркс, «в порах» земледельческих народов и цивилизаций, то здесь «пора» расширилась до океанических размеров, приобрела самостоятельность и вступила в конфликт с континентальными державами, нанося им поражения: (XVI в. – Испания; XIX в. – Франция; XX в. – Германия; исключение составляет морская Голландия; Англия разбила её в трёх войнах, однако в 1688–1689 гг. по сути произошло практически объединение двух стран). В-четвёртых, исторический субъект, который создавал капитализм как систему, был английским по форме и «прописке», однако его locus standi и field of employment были мировыми, а сам он был многосоставным и исключительно сложным. Есть и другие аспекты новизны, но для нашей темы достаточно и этих.

Объявляю новую серию ответов на вопросы от читателей. Задавайте свои вопросы в комментариях под этим постом, на самые интересные отвечу в следующем ролике.

Как мы увидим, уже в самом начале (конец XVI в.) формирующаяся капиталистическая Англия поставила задачу установления контроля над формирующейся самодержавной Россией, но из этого ничего не вышло. В XVII – начале XIX в. Англия (с 1707 г., после парламентской унии с Шотландией, – Великобритания) была занята Нидерландами и Францией, однако сразу же после окончания наполеоновских войн начала борьбу с Россией как главным противником в Европе, да и в Азии тоже. Разумеется, прежде всего это было обусловлено, во-первых, геополитикой – противостоянием морской и континентальной держав, с одной стороны, и двух империй, мировой колониальной и евразийской, с другой; во-вторых, различием в социосистемных характеристиках: британцами двигала логика капиталистической экспансии, отсутствовавшая или, скажем так, практически невыраженная у России.

Всё это верно, однако, повторю, этими важными, но во многом внешними причинами почти двухсотлетнее активное противостояние России и англосаксов (в ХХ в. британцы передали «эстафету» американцам, хотя и сами, хотя и с некоторыми тактическими перерывами, продолжали бороться с Россией не на жизнь, а на смерть) полностью не исчерпывается и объяснено быть не может. Речь должна идти не только о борьбе на государственном уровне, налицо также экзистенциальное, метафизическое противостояние. В его основе лежит глубокое отличие британской модели и её английского ядра от русской модели как варианта европейской цивилизации и от самой этой цивилизации, а также от европейской государственности. Корни этого отличия уходят в английское феодальное прошлое, прорастают в «длинный XVI век», а затем выходят на поверхность неким невиданным хищным древом, самому существованию (экзистенции) которого мешают русские и Россия, как бы она ни называлась. Поняв это, мы поймём логику и диалектику противостояния России и англосаксов, его глубинные причины и их конкретные следствия на разных этапах исторического развития.

Одним из последствий войны Алой и Белой роз в Англии (1455–1485 гг.) стало истребление около 30% английской знати. Чтобы восстановить численность – для осуществления господства доминирующий слой должен иметь «массу» не ниже определённого уровня, – богатым крестьянам было разрешено покупать титулы. В результате возник не имеющий европейских аналогов слой – джентри, открытая землевладельческая знать, тесно связанная с рынком и характеризовавшаяся динамизмом, практицизмом (если не приземлённостью), а также довольно низким уровнем культуры и довольно жестоким отношением к вчерашним социально близким.

Динамизм джентри усиливался такой чертой английского общества, как индивидуализм, причём не только знати, но и крестьянства. Известный специалист по социальной истории Англии А. Макфарлейн в специальном исследовании происхождения английского индивидуализма подчёркивал, что ни в XVI в., ни в XV в., а возможно и ранее, Англия по типу хозяйства, брака, наследования, потребления и т.д. вообще не соответствует критериям крестьянского (феодального) общества. Сам английский феодализм, по его мнению, был крайне необычным: в нём в скрытой форме уже существовало то, что потом и проявится при капитализме: отделение экономической власти от политической, рынка – от власти.

Американский историк и экономист Р. Бреннер усматривает истоки особенностей развития Англии в XVI в. – её классовой структуры, отношений собственности, генезиса капитализма – в ещё более ранние, чем Макфарлейн, времена – в XI–XIII вв. Он указывает на отсутствие в Англии, в отличие от Западной Европы, кризиса сеньориального хозяйства, что сделало ненужной замену децентрализованного изъятия прибавочного продукта централизованной; отсюда – отсутствие даже эмбриональных форм правления так называемой абсолютной монархии. Более того, в Англии сеньориальная система была демонтирована не центральной властью, а самой аристократией ещё в Средние века: реагируя на депопуляцию после Чёрной смерти, освобождали сервов (крепостных), эксплуатировать свободных как индивидуальных арендаторов было выгоднее. Ещё раньше, в XI в., господствующее сословие Англии имело иную организацию, чем другие западноевропейские политии. Бреннер объясняет это норманнским завоеванием, тем фактом, что организация норманнов не имела параллелей в Европе.

Норманны действительно отставали по уровню оформленности господствующего слоя, сохраняя немало поздневарварских черт, т.е. налицо неперемолотость до конца дофеодального субстрата феодализмом и средневековой цивилизацией. В своё время советские историки выдвинули концепцию четырёх вариантов феодального развития: с господством античного начала (Византия, Италия); уравновешенный синтез позднеантичных и поздневарварских начал (Франция); синтез с доминированием варварских начал (Англия, Германия); бессинтезный вариант (Скандинавия). Я не буду здесь обсуждать вопрос, насколько подавленный античностью синтез и бессинтезный вариант могут породить феодализм, – на мой взгляд, не могут. В данном контексте важно другое: фиксация английского варианта как такого, в котором индивидуализированный, обеспечивающий максимум возможной в докапиталистическом обществе индивидуальной формы тип Gemeinwesen не перемолот коллективизмом феодальной иерархии. Из самого по себе этого факта вовсе не следует автоматического развития капитализма – германский вариант тому свидетельством; однако мы должны отметить данный факт как необходимое условие капиталистического прорыва именно на данной основе.

Некая социальная разболтанность (а для докапиталистического общества, в отличие от буржуазного, индивидуализация, как и развитие торгового капитала, это именно отклонение от нормы) была характерна для Англии и в силу того, что на неё постоянно накатывали волны переселенцев с континента, ломавшие созданный предшественниками уклад, а следовательно, коллективные формы и связанные с ними традиции. Знаменитая английская (британская) «традиция» будет создана позже, уже на буржуазно-индивидуалистической основе.

Упор именно на эту «традицию» свидетельствует о том, что она есть компенсация слабости в Англии той традиции, что характерна для народов континентальной Европы. И это понятно: на остров бежали неудачники (те, кто потерпел поражение), склонные к разбою и т.п. Иными словами, часто это был низкий социальный тип, а с точки зрения завоёвываемых – просто отбросы. В XVII–XIX вв. ситуация повторится: не лучший человеческий материал отправится в Америку, а заселение Австралии так вообще начнут с каторжников.

Всё это нашло отражение и в специфике языка: «Сам английский язык, – пишет А. Тулупов, – есть нечто нетрадиционное, аморфное, язык-бастард. Этот остров не насиловали только ленивые, этим занимались все соседи – скандинавские викинги, германские племена англов и саксов… и что замечательно, каждый завоеватель, я бы даже сказал любой, брал эту землю. Отсутствие стержня – это, собственно, и есть отсутствие традиции. Тот факт, что в английском языке треть составляют французские, то есть латинские корни, ставит под вопрос и стержень самого языка: то ли он германский, то ли романский, то ли какое-то эсперанто. Отец немецкой филологии Мюллер даже не включал английский язык в германскую группу, считая его попросту неким жаргоном». Показательно, что команда, скрывшаяся за псевдонимом Шекспир, не только создавала своими пьесами правильную с точки зрения формирующегося английского североатлантического субъекта историю Англии, предшествующую его появлению, но и чистила английский язык от французских слов, латинизмов и даже редких славянизмов. Недаром типичным английским языком нередко называют язык романов Агаты Кристи с обилием коротких, истинно английских – четыре-пять букв – слов. Неудивительно, что вплоть до середины XVI в. Англия плелась в хвосте европейской (романо-германской) цивилизации, будучи её периферийно-островной, неказистой до бедности (в сравнении с Италией, Францией, Испанией и германскими землями).

Всё изменилось в середине XVI в., недостатки, слаборазвитость в новом контексте оказались преимуществом – так же, как у Японии середины XIX в. – отсталой периферии Восточной Азии, уступавшей не только Китаю, но и Корее, и воспринимавшейся соседями как страна варваров и пиратов – ну прямо как Англия XVI в.

Социальные особенности и исторические обстоятельства, о которых сказано выше, наложили отпечаток не только на язык, но и, конечно же, на склад мысли, на тип думания. В частности, акцентирование значения индивидуального обусловило возникновение и победу в Англии номиналистов (Оккам) над реалистами. Реалисты считали, что универсалии, т.е. упрощённо говоря, абстракции, существуют столь же реально, как и реалии, т.е. эмпирические феномены, «вещи». В отличие от этого, номиналисты вслед за Уильямом из Оккама утверждали, что реальны лишь эмпирические объекты, тогда как универсалии суть только названия (nomina), не имеющие отношения к реальности. Отсюда прямая линия к тезису М. Тэтчер о том, что нет никакого общества, это всего лишь абстракция, а реальны только мужчины и женщины. Отсюда же – упор англосаксов на эмпирические исследования, слабость в разработке теории: теоретическое обобщение они, как правило, отождествляют с эмпирическим. В то же время нужно сказать, что в водораздельную (между Средневековым и Новым временем, феодализмом и капитализмом) эпоху, т.е. тогда, когда рушились традиционные коллективные формы, индивидуализм становился конкурентным преимуществом в социальной борьбе. Это наглядно демонстрируют не только шекспировские пьесы, но, например, лекции Т. Грановского по истории позднего Средневековья и многое другое.

Ещё одним фактором, обусловливающим динамику английского общества, была слабая институциализация центральной власти, оформившейся в ходе «длинного XVI века» в определённый тип государства (state). Победа Франции в Столетней войне была обусловлена следующим: чтобы восстановиться после страшных поражений (особенно битвы при Азенкуре 1415 г.), короне пришлось активно развивать институциональные аспекты власти (администрация, финансы и т.д.). Отсюда и выросла новоевропейская Франция – высокоинституциализированное государство с тесно связанным с ним господствующим классом. Англия в этом плане была антиподом – слабоинституциализированное государство и неплотно связанный с ним господствующий класс. Позднее это обстоятельство сыграет исключительно важную роль в специфике формирования английского исторического субъекта как североатлантического (одновременно государственного и надгосударственного) и закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления с англосаксонским ядром, результаты деятельности которых мы, в частности, расхлёбываем сегодня.

В конце XV в. произошёл ряд кардинальных изменений, два из которых определили судьбу Англии – её превращение из европейского почти аутсайдера, разорённого последними тридцатью годами (1423–1453) Столетней войны (1337–1453) и тридцатилетием войны Роз (1455–1485), в одного из лидеров к концу XVII в. Лишённая после поражения в Столетней войне внешних источников обогащения, английская знать начала выяснять отношения между собой (война Роз), а затем стала искать иные источники внутри страны, а также укреплять страну изнутри.

Первое изменение заключалось в том, что в конце XV в. в очередной раз за несколько тысяч лет была «открыта» Америка. Только на этот раз данное открытие имело серьёзные экономические последствия, и в Европу хлынуло серебро из захваченных испанцами земель. Начала формироваться североатлантическая система, хозяевами которой вначале стали испанцы и, в меньшей степени, португальцы. Однако империя Карла V (I) и его сына Филиппа II, несмотря на наличие заморских владений, не стала морской, это было трансконтинентальное сухопутное образование. А вот бедной ресурсами Англии, находящейся на североатлантической окраине Евразии, формирование североатлантической зоны торговли и нового разделения труда предоставило возможности, которых у неё раньше не было и которых, кстати, не было и у большинства европейских государств в силу их географического положения. Тем более, что, будучи более успешными земледельческими государствами, они в торговле как источнике дохода нуждались меньше.

В связи с появившимся спросом на шерсть английская верхушка решила включиться в формирующийся в Северной Атлантике (и прилегающих морях) мировой рынок. Для этого нужна была земля для разведения овец. На земле сидели крестьяне, сельские общины. Английская знать и в её первых рядах ориентированные на рынок джентри уже с конца XV в. начали насильственно сгонять крестьян с земли, превращая их в нищих, пауперов: «овцы съели людей». Так называемые огораживания были самой настоящей классовой войной верхов против низов, «восстанием элит», растянувшимся до начала XIX в. (активная фаза: XVI – начало XVIII в.). Огораживания, т.е. по сути классовый разбой, стали формой первоначального накопления капитала, некапиталистического по своей сути, на основе которого и развивалось впоследствии собственно капиталистическое накопление.

Отметим: ключевое слово – разбой. Разбой как средство формирования нового английского господствующего класса и одновременно североатлантического геоисторического субъекта.

Однако просто классового разбоя для рывка в дивный новый мир раннего капитализма было недостаточно. Англичане добавили к нему разбой на морях – пиратство, рейдерство на путях из Нового Света в Старый. Первоначальным способом интеграции Англии в мировой рынок был морской разбой – отметим и данный факт международного бандитизма, разбоя, который наряду с классовым разбоем (огораживания) и разбоем государственным (ограбление, погром, по сути, экспроприация католической церкви) стал одним из «трёх китов», на которых Англия «поплыла» в «океан капитализма», со временем заняв в нём лидирующие позиции. Дж. М. Кейнс подсчитал, что добычи Ф. Дрейка – 600 тыс. фунтов – во время рейда по западному побережью Южной Америки, где он нещадно грабил и жёг испанские города, позволило Елизавете I, отказавшейся признать договор между Испанией и Португалией о разделе мира , не только погасить все (!) внешние долги, но ещё и вложить 42 тыс. в Левантскую компанию (венецианцы), а из доходов этой Компании был составлен первоначальный капитал Ост-Индской компании. По подсчётам того же Кейнса, если скромно принять ежегодную норму прибыли за 6,5%, а уровень реинвестирования прибыли за 50%, то 42 тыс. фунтов, инвестированные Елизаветой из награбленного Дрейком в 1580 г., к 1930 г. дали бы иностранных инвестиций на сумму 4,2 млрд фунтов, что и соответствовало действительности . Вот цена и последствия дрейковского грабежа для британского процветания. А фундамент этого процветания – банальный грабеж, «крышуемый» короной.