за прошедший месяц раздала по кусочкам хранившиеся в архивах рисунки – своеобразное воплощение крохотной мечты, чтобы где-то в мире хранились и были дороги вещи, несущие на себе оттиск экслибриса (то есть, созданные и подписанные)
до воплощения мечты полноразмерной – на книжных страницах, добраться не представляется возможным, оттого утешение приемлющих рук
до воплощения мечты полноразмерной – на книжных страницах, добраться не представляется возможным, оттого утешение приемлющих рук
удивительно сильное желание из иронии писать дневники на латыни
посему: picturas igni deleo
однажды мне сказали, что на акте созидания работа художника окончена и разрушить созданное он не имеет права. хорошо, что, когда никто не видит, ничего и не создавалось
кажется, я не люблю полнолуния, – последние проживаются просто чудовищно, но люблю писать языком, с тщательно подогнанными друг к другу буквами. люблю прятать смыслы и рассказывать вещи, чтобы их значение становилось очевидно при долгом взгляде. оставлять ключи и отсылки где-то между строк, чтобы их нашли. люблю перечитывать старое, чтобы проверить временем самой – пару раз добиралась до самых первых публикаций. проверка удавалась, потому что очень немногие слова оказались заменены и ещё меньшее число стёрто.
на самом деле многие из них и вправду на изломе искренности – о раке, утрате, встречах, маленьком волшебстве и одиночестве. более всего об одиночестве. я практически не пишу прямо, потому что реальность подвергается неистовой сублимации и происходящее превращается в искусство.
реальность, в которой это искусство за многие годы обрело буквально горсть тёплых слов, оценку нескольких художников, которых люблю я, и два (три, если считать недавнее) проявления симпатии от человека, бывшего у истоков – даже не пальцы одной руки, вежливый интерес скорее. и если в таком раскладе, на всё, чем ты являешься (а больше и правда нет, всё было рассказано до мельчайшего интереса), остаться вежливым интересом…странно удивляться, что действительность такова.
у меня осталось несколько изображений, набросков для композиций и абсолютно глупое, отвратительное желание создавать. и, честно говоря, плана нет никакого. возможно, позднее я так же прямо расскажу о том, что такое griselium (кроме наиболее точной формы имени), о кладбищенских лесах лесных кладбищах, оставлю глупые картинки, проверю точность стрельбы развешанных ружей.
я долго боролась с желанием уничтожить всё до последней буквы, но у меня есть маленькая мечта, что однажды, по совершенной случайности, кто-то наткнётся на эту витрину из внутренностей и полюбит её. полюбит настолько, что, как и я, пролистает до самых первых публикаций. и вернётся через время пролистать вновь. в анналах много хорошего, разложенного с бережной заботой.
месяц заглянул в окно и напомнил, что я люблю полнолуния, просто последние проживаются до невозможности тяжело.
миру нужна любовь.
эгоцентрично и крайне по-человечески хотелось быть
посему: picturas igni deleo
однажды мне сказали, что на акте созидания работа художника окончена и разрушить созданное он не имеет права. хорошо, что, когда никто не видит, ничего и не создавалось
кажется, я не люблю полнолуния, – последние проживаются просто чудовищно, но люблю писать языком, с тщательно подогнанными друг к другу буквами. люблю прятать смыслы и рассказывать вещи, чтобы их значение становилось очевидно при долгом взгляде. оставлять ключи и отсылки где-то между строк, чтобы их нашли. люблю перечитывать старое, чтобы проверить временем самой – пару раз добиралась до самых первых публикаций. проверка удавалась, потому что очень немногие слова оказались заменены и ещё меньшее число стёрто.
на самом деле многие из них и вправду на изломе искренности – о раке, утрате, встречах, маленьком волшебстве и одиночестве. более всего об одиночестве. я практически не пишу прямо, потому что реальность подвергается неистовой сублимации и происходящее превращается в искусство.
реальность, в которой это искусство за многие годы обрело буквально горсть тёплых слов, оценку нескольких художников, которых люблю я, и два (три, если считать недавнее) проявления симпатии от человека, бывшего у истоков – даже не пальцы одной руки, вежливый интерес скорее. и если в таком раскладе, на всё, чем ты являешься (а больше и правда нет, всё было рассказано до мельчайшего интереса), остаться вежливым интересом…странно удивляться, что действительность такова.
у меня осталось несколько изображений, набросков для композиций и абсолютно глупое, отвратительное желание создавать. и, честно говоря, плана нет никакого. возможно, позднее я так же прямо расскажу о том, что такое griselium (кроме наиболее точной формы имени), о кладбищенских лесах лесных кладбищах, оставлю глупые картинки, проверю точность стрельбы развешанных ружей.
я долго боролась с желанием уничтожить всё до последней буквы, но у меня есть маленькая мечта, что однажды, по совершенной случайности, кто-то наткнётся на эту витрину из внутренностей и полюбит её. полюбит настолько, что, как и я, пролистает до самых первых публикаций. и вернётся через время пролистать вновь. в анналах много хорошего, разложенного с бережной заботой.
месяц заглянул в окно и напомнил, что я люблю полнолуния, просто последние проживаются до невозможности тяжело.
миру нужна любовь.
эгоцентрично и крайне по-человечески хотелось быть
у истоков было несколько тезисов
минуя мужчину в шляпе, о котором я уже писала когда-то давно, и саму идею искусства, мечтой была публикация небольшой книги, где собранной и упорядоченной бы рассказывалась история кладбищенских лесов лесных кладбищ
обрубая от мечты по кусочку, стало казаться хорошей идеей создать книгу меньшую – с блокнотными разворотами, собранными с самого их начала
первый (архивы как данность пронумерованы) был начат ещё в двеятнадцатом году – пустяк, пока не складываешь блокноты вместе и не замечаешь физический вес лет (а потом ужасаешься, пересчитывая их количество).
минуя мужчину в шляпе, о котором я уже писала когда-то давно, и саму идею искусства, мечтой была публикация небольшой книги, где собранной и упорядоченной бы рассказывалась история кладбищенских лесов лесных кладбищ
обрубая от мечты по кусочку, стало казаться хорошей идеей создать книгу меньшую – с блокнотными разворотами, собранными с самого их начала
первый (архивы как данность пронумерованы) был начат ещё в двеятнадцатом году – пустяк, пока не складываешь блокноты вместе и не замечаешь физический вес лет (а потом ужасаешься, пересчитывая их количество).
скопила немного слов и много картинок, потому что мир не кажется таким безразличным пока рисуешь (мир вовсе исчезает после щелчка сцепившихся шестерней, происходящего где-то между рукой и карандашом). из побочного - рисовать приходится постоянно, иначе кости начинает растирать в порошок, выворачивать наизнанку суставы и наматывать сухожилия на нитяные катушки. осталось только развесить крохотные картинки и мишуру из слов
хотелось бы верить, что в мире существует книга об осеннем нью-йорке, долгих описаниях, литературе, прогулках, антиквариате – похожая на сцены у Хобарта и Блэквелла. потому что так существует шанс её встретить.
иначе - писать. совершенно без сюжета, похожую на бесконечную прогулку
иначе - писать. совершенно без сюжета, похожую на бесконечную прогулку
об обрубках мечты: перебрала все существующие развороты и разложила часть из них в книжную заготовку. вопреки многим переживаниям, даже теперь страниц оказалось достаточно для полноценного издания «осколков», для черновика же осталось только сократить количество страниц и определиться с итоговой формой. какой-то скрип ментальных ножниц и компендиумный коллаж
случайно отрисовала обложку осколкам. кажется, книгу издам точно так же – не заметив проверю типографии, из интереса направлю макет, спонтанно заберу тираж. ровно так же из шалости начала составлять сам макет – шалость зашла слишком далеко.
по итогу все плоские поверхности мастерской за час заполнилась листами бумаги, акварель и тушь залили остатки свободного пространства пола, осталось только дать листам высохнуть
по итогу все плоские поверхности мастерской за час заполнилась листами бумаги, акварель и тушь залили остатки свободного пространства пола, осталось только дать листам высохнуть
…поиграла в курильщика и доигралась
черепам на деревьях и их иронии
черепам на деревьях и их иронии
очень выразительно молчу о гомоэротической составляющей творчества гессе и надеюсь, что она заметна не только мне
настроение рассуждать о смоковнице, ахилле, патрокле и античной трагедии