я честно пытаюсь написать отзыв на "Воскресение" в Ленсовета по своим заметкам, но

Честно говоря, проще сказать, что у меня не вызвало желания заткнуть уши или спасаться от кринжа рисованием в блокноте.
Декорации. Масштабно, сильно, красиво. Сочетание огромной криповой трубы и люстры, тёмный вайб, помойная вода вместо молока, огромные мокрые полотнища ткани, дым, игра света и тени, крест (в другой ситуации я бы на крест, конечно, нагнала, особенно когда Катя к нему символически притулилась, но тут он наименьшая из проблем), сиреневая клубная подсветка и брызги шампанского. Визуал запоминается и работает.
Куликов. Не знаю, почему именно в этом спектакле в момент его появления у меня возникла мысль "хоть кто-то умеет играть" - я ЗНАЮ, что все остальные умеют, я видела, но я не знаю, что происходит в этом спектакле (такой вопрос у меня в блокнотике тоже есть). Масленников у Куликова хорош, цельный, обаятельный развратный идиот, цитирующий Северянина, хоть его и было преступно мало.
Разговор Нехлюдова с Игнатием Никифоровичем (мужем сестры Нехлюдова). Как будто врезка из другого спектакля, где люди умеют разговаривать словами, вести себя как люди, а не зараженные бешенством псы, и ты наконец можешь обратить внимание на то, что они говорят, и даже проникнуться сутью дискуссии.
Ещё несколько хороших сцен ближе к финалу - с Человеком в исполнении Олега Федорова, с Тарасом и Федосьей.
Всё.

Всё остальное такое нарочитое, как будто я спектакль с последнего ряда смотрю, окончив три класса школьного образования, и до меня обязательно надо донести глубину и интенсивность происходящего. Метафоры на уровне группы мужчин, которые в масках животных устраивают оргию с Катей, а потом эти же мужчины оказываются присяжными-заседателями. Катя проходит развитие личности от жизнерадостной (и по ощущениям не особо обременённой мыслями) девушки до развратной женщины (Катю Толстого не удалось замарать никому, эта марается снова и снова и снова), которая большую часть времени на сцене проводит пьяной и кричащей. Ладно, отнесём на реализм. Солдаты пьяны и сексуально озабочены, в какой-то момент Нехлюдов сношает забор перед тем как сношать Катю. Отнесём туда же, как и все последующие сношения всеми подряд. Создалось впечатление, что вместе с Катей сношают и текст Толстого. Даже не начинаю на тему того, как отвратительно все играют пьяных, и отвратительно не в смысле что тошнит (их тошнит, нас тошнит, всех тошнит), а как будто актёрская задача была сделать всё максимально гротескно и неестественно. Внутренняя морально и духовные убеждения проговариваются словами в драматических монологах вместо того, чтобы демонстрироваться в сценах действиями - да, это рабочий инструмент, но здесь он не работает. Истерят решительно все - Катя, Мисси, Нехлюдов, тетя, солдаты, арестанты, арестантки, зрители в попытке приобщиться к прекрасному. И да, это снова тот случай, когда в зале смеются над сценами изнасилования. Где-то на этом моменте я просто начала считать минуты до конца, хоть это и не вина театра. В отличие от всего остального.

В общем и целом... Если вас такими мелочами, как всё вышеперечисленное, с истинного пути театрала не сбить, это интересный экспириенс. Повторять я его, конечно, не буду.

"Онегин" в театре Земли скользит по грани где-то между клоунадой, пластической драмой, ведьминским ритуалом, вечеринкой и иммерсивным погружением. Возведённый в абсолют минимализм, множество то ли Татьян, то ли мавок в простых белых платьях – дышащих, пульсирующих, живущих, то топящих Онегина, то вытаскивающих, то полностью его игнорирующих. Дикие взгляды, пляски, укусы, сорванное дыхание, меланхолия, смех, босые ноги, заплетённые косы. Что-то на мистическом, сотканное из мифов и снов, в котором сам Евгений – элемент чужеродный, отторгаемый, поглощаемый, теряющийся и проступающий на их фоне. Не к Татьяне он сунулся, вообще вряд ли к чему-то человеческому. К чему-то исконному, прячущемуся по предрассветным лесам.
По-первобытному красиво, что-то в одной тональности и с Пушкиным, и с "Метелью" Сорокина.