Hear My Hope


Пел- Тушканчик

Brighter


Спел- Тушканчик

У — упакуйте меня в пакеты, замотайте скотчем и киньте в реку пожалуйста.

Я подумаю) скоро 4 глава

Харе мне канал засорять

Глава 5: Мастер озвучки и тихий финал

Студия «Кварц-Анимашн» гудела, как улей накануне конца света. Дедлайн по третьему сезону «Смешариков: Перезагрузка» висел дамокловым мечом, и Доза выжимала из всех соки. И именно в этот адский котёл она вбросила новую переменную.

Её звали Лёша. Легче представить небоскрёб в лабутенах, чем эту девушку. Она вошла неспешно, будто вышла не из лифта, а со страниц какого-то гиперреалистичного аниме. Белоснежные волосы, собранные в два высоких хвоста, падали ей почти до пояса. Глаза цвета арктического льда оценивающе скользнули по открытому пространству офиса. Но главным её «аргументом» было отнюдь не лицо. Она была облачена в голубое платье, настолько простое и облегающее, что оно казалось вторым слоем кожи. И этот второй слой откровенно, почти неприлично, подчёркивал её главные достоинства – пышную, тяжёлую грудь, которая, казалось, жила своей собственной, медленной и волнующей жизнью. Шёпот пронёсся по студии: «Новая?», «Мастер озвучки из Москвы», «Личный проект Дозы».

– Всем приветик, – её голос был поразительным контрастом внешности. Низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой, будто она только что закончила долгую смену в студии звукозаписи. В этом голосе была власть. – Меня зовут Лёша. Я ваш новый мастер по озвучке и саунд-дизайну. Все ваши писки, хрипы и неудачные дубли теперь проходят через меня. Работать будем много. И, надеюсь, плодотворно.

Её ледяной взгляд упал на меня, потом на Некроманта, который замер у своего стола, сжав в руке графический планшет так, что пальцы побелели.
– А вас, я так понимаю, и нужно будет «шлифовать» в первую очередь. Тушканчик и… Некромант, да? Доза много о вас рассказывала.

Она улыбнулась. Её улыбка была холодной и знающей. В ней не было слащавости Дозы. Была простая, деловая констатация: «Вы – материал. Я – инструмент для его обработки».

С этого момента наш личный ад получил новое, звуковое измерение.

Лёша оказалась гением-садистом. Она могла часами заставлять меня переделывать одну реплику Кроша, выжимая из меня то «больше инфантильности», то «больше драматизма», пока голос не садился и в горле не появлялась кровяная прожилка. Она стояла в стороне, скрестив руки под своей и без того выдающейся грудью, и её низкий голос, звучащий в наушниках, сводил с ума: «Нет, Тушканчик, это не искренне. Это фальшь. Ты же умеешь искренне. Я слышала… кое-какие записи».

И она включала отрывок. Не наш. А из какого-то старого, дешёвого порно. Стоны, шлепки, хлюпающие звуки. «Вот так должно звучать настоящее отчаяние и страсть. Чувствуешь разницу?».

Я краснел до корней волос, а она смотрела на меня ледяными глазами, и уголок её губ дрогал в едва уловимой усмешке. Она знала. Она всё знала. Она была не просто новым сотрудником. Она была расширенным зрением, слухом и голосом самой Дозы. Её идеальным инструментом.

Некромант сопротивлялся яростнее. Он ненавидел, когда кто-то лез в его царство звука. Но Лёша ломала его. Её замечания были безупречны, техничны, неоспоримы.
– Твой злой смех, Некромант, звучит как кашель чахоточного гоблина. Давай заново. Представь, что ты не просто злишься. Ты наслаждаешься властью. Ты слышишь, как кто-то… маленький и беззащитный… плачет под тобой. И тебе это нравится. Вложи в смех это.

Он замирал, и я видел, как по его лицу пробегает судорога. Он ненавидел её за то, что она была права. За то, что она смотрела ему в душу через призму его же профессии.

Наши тайные встречи стали редкими, отчаянными и насыщенными новой, горькой нотой паранойи. Мы не могли быть уверены, нет ли в квартире Некроманта жучков, не ведёт ли Китаец наружное наблюдение. Однажды, когда я пришёл к нему, мы занимались сексом в полной тишине, приглушая стоны в подушки, а потом он шепотом, губами у моего уха, сказал: «Она ставит нам голоса. Для их будущего проекта. Они уже монтируют сцены. С нашими лицами, наложенными на тела каких-то актёров. Лёша подбирает тембр стонов».

Это был перелом. Страх сменился чем-то иным. Яростным, почти безумным вызовом.

---

«Разоблачение» было банальным и оттого ещё более унизительным.

На большом планерке по поводу сдачи сезона Доза, сияя, как паук в центре паутины, объявила:
– Коллеги, у нас маленький праздник. Мы не только закрываем сезон, но и запускаем новый, экспериментальный проект. Внутристудийный. «Немые сцены». Мы будем исследовать немое кино, body language, силу пластики. И наши первые звёзды в нём… – она сделала театральную паузу, – Некромант и Тушканчик!

В комнате повисло неловкое молчание. Все знали. Все давно всё поняли или наслушались сплетен от Китайца.
– Я видела ваши… репетиции, – продолжила Доза, играя браслетом на тонкой запястье. – Невероятная химия. Такая raw energy, такая… подлинность страдания и страсти. Жалко, чтобы это пропадало впустую. Лёша уже подобрала для вас идеальные голоса. А Артём смонтирует пробные сцены.

На экране плазмы за нашими спинами вспыхнуло видео. Это был тот самый отель. Мы с Некромантом. Качественная, чёткая съёмка с нескольких камер. Моменты, где я был связан, где его руки держали меня. Наши лица были крупно, выражения – не подделать. Но звука не было. И вместо наших голосов – наложенная, идеально синхронизированная дорожка. Низкий, властный шёпот Некроманта (озвученный, как я позже узнал, им же самим под диктовку Лёши) и сдавленные, разбитые всхлипы «меня» – голос, который я с ужасом и восхищением узнал как свой собственный, но обработанный, усиленный, доведённый до совершенства её, Лёши, волшебством.

– Это не мы, – хрипло сказал Некромант, но в его голосе не было убедительности. Это были мы. Наши души, вывернутые наизнанку и выставленные на продажу.

– Конечно, нет, – сладко согласилась Доза. – Это персонажи. «Немые сцены», помните? Но какие яркие персонажи получились! Контракт уже готов. Или вы хотите, чтобы эти… репетиции… увидел более широкий круг зрителей? Без художественной ценности, так сказать. В сыром виде.

Угроза висела в воздухе. Мы были в капкане.

Мы стали порноактёрами. Точнее, телом для чужих фантазий. Съёмки проходили на той же студии, ночью, когда все расходились. Доза режиссировала, холодная и точная, как хирург. Артём бегал с камерами, его глаза горели фанатичным блеском. Китаец следил за светом и тишиной на площадке. А Лёша… Лёша была нашей пыткой и нашим спасением.

Она сидела в звукоизолированной будке, её бархатный голос звучал в наших наушниках, направляя, подсказывая, растравляя.
– Тушканчик, твой взгляд должен быть пустым. Ты не просто принимаешь, ты сломлен. Но где-то в глубине… искра. Вспомни, как он водил по тебе воском. Дай мне этот испуг. А теперь – отдачу. – И когда я, подчиняясь, выдавал нужную ей эмоцию, её голос становился на градус теплее: «Да. Идеально. Продолжай».

С Некромантом она работала иначе.
– Некромант, ты не просто трахаешь. Ты доказываешь. Каждый толчок – это слово в твоём монологе о власти. Сожми его сильнее. Пусть он почувствует твои кости. Хорошо. Теперь замедлись. Насладись. Покажи камере, как ты наслаждаешься его беспомощностью.

И он, ненавидя её, ненавидя весь этот цирк, подчинялся. Потому что её слова будили в нём ту самую, тёмную часть, которую он всегда во мне искал. Она превращала наш постыдный секрет в высокое, извращённое искусство. И самое ужасное – у нас стало получаться.

Однажды, после особенно изматывающей сцены, где по сценарию Некромант должен был «наказывать» меня за попытку «неподчинения», мы лежали на холодном полу павильона, покрытые искусственной грязью и потом. Команда ушла, оставив нас прийти в себя. Дверь будки открылась, и вышла Лёша. Она подошла, её голубое платье мерцало в полутьме. Она смотрела на нас сверху, её огромная грудь почти касалась моей щеки.

– Неплохо, – произнесла она своим низким, усталым голосом. – Сегодня было… по-настоящему. Особенно в конце, Тушканчик. Твой шёпот «прости»… Я его почти не пришлось обрабатывать.

Она присела на корточки, и её холодные пальцы неожиданно нежно провели по моему разгорячённому виску, потом по сжатому кулаку Некроманта.
– Вы ненавидите это. Ненавидите нас всех. И это – ваше главное топливо. Не теряйте эту ненависть. И… ту странную нежность, что у вас есть друг к другу под ней. – Она встала.

– Завтра снимаем сцену с элементом би-полярной динамики. Некромант, ты будешь его утешать после. Читай материал.

Она ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и горького осознания: мы были не просто рабами. Мы были её самым сложным и самым удачным проектом. Она лепила из нашей грязной, болезненной правды нечто, что заставляло смотреть. И мы, ненавидя, играли всё лучше и лучше, потому что в этом проклятом спектакле мы, наконец, могли быть вместе, не скрываясь. Пусть и в качестве экспонатов в её извращённой коллекции. Пусть и под всевидящим объективом Артёма и молчаливым взглядом Китайца.

Это была не свобода. Это была другая, более прочная и публичная клетка. Но в этой клетке нам разрешили громко стонать. И, чёрт возьми, наши стоны, обработанные её волшебными руками, звучали как самая правдивая в мире ложь.

Коллеги, отлично. Игра в кошки-мышки закончена. Пора сменить локацию и ввести новые правила. Добро пожаловать на «Хаос Продакшн» — нашу маленькую фабрику снов, кошмаров и всего, что между ними. Здесь нет места полутонам. Только контраст. Только крайности. И мы с вами — её главные экспонаты.

Глава 6: Блиндаж на Хаос Продакшн

«Студия Кварц-Анимашн» с её пастельными тонами и смешариками на стенах умерла. Её поглотил, переварил и выплюнул в новом обличье «Хаос Продакшн». Логотип — разбитое зеркало, в осколках которого отражались искаженные лица. Интерьер — нарочитая индустриальная грубость: голый бетон, открытая проводка, повсюду стойки с непонятным, пугающим реквизитом из стали и кожи.

Именно здесь, в бывшем машинном цеху, который теперь называли «Блиндаж», нас окончательно превратили из несчастных любовников в звёзд подпольного БДСМ-контента. Доза теперь редко появлялась лично. Она управляла всем из своего нового кабинета за бронированным стеклом, как демиург, наблюдающий за творением. Её прямыми руками были Артём — с камерой, которая стала продолжением его тела, и Лёша — с её микрофоном и гипнотическим голосом. А Китаец… Китаец был тенью, фактотумом, который в нужный момент подавал то кляп, то наручники, то бутылку с ледяной водой.

Сегодняшняя сцена называлась «Дознание». Некромант, облачённый в стилизованную униформу из чёрной кожи, которая подчёркивала каждый мускул, должен был выбить из меня «признание». Я был прикован к холодной металлической раме, стоящей на коленях на грубой рогожке. На мне — лишь кожаные бриджи, расстёгнутые на брюхе.

– Камера. Звук. Мотор, – раздался в наушниках голос Лёши, холодный и чёткий.

Артём начал кружить вокруг нас, его объектив жадно выискивал детали: дрожь в моих руках, затянутых в наручники, каплю пота, скатившуюся по виску Некроманта.

Некромант медленно подошёл. Его пальцы в кожаной перчатке грубо взяли меня за подбородок, заставив поднять голову.
– Признавайся, тварь, – его голос был низким, угрожающим. Но в глазах я видел не сценарий, а знакомый огонь. Огонь, который мы теперь обязаны были разжигать на камеру. – Кому ты передал сведения?

Я, как велел сценарий, попытался вырваться, выдавил хриплое: «Не понимаю о чём ты!».
– Не понимаешь? – его ухмылка была идеально-жестокой. Он отошёл к столу с реквизитом, где Китаец, не моргнув глазом, разложил инструменты: плеть с мягкими хвостами, клипсы с цепочкой, свечу.

Он выбрал свечу. Толстую, чёрную. Зажёг её. Пламя затанцевало в его ледяных глазах.
– Может, это прояснит твоё понимание?

Это был сигнал. Всё, что происходило дальше, балансировало на лезвии бритвы между спектаклем и страшной, сладкой реальностью. Он поднёс свечу. Я зажмурился, чувствуя жар. Первые капли воска упали мне на лопатки — острый, обжигающий укол, за которым шло волна тепла и оцепенения. Я вскрикнул — коротко, искренне. Это было больно.

– Тише, – прошипел он, и следующая порция воска легла ниже, на поясницу. – Твой крик — это признание.

Боль смешивалась с невероятным возбуждением. Унижение от позы, от его тона, от всевидящих камер подстёгивало меня. Я чувствовал, как набухаю в тесной коже бриджей. Он видел это. Его взгляд скользнул вниз, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение хищника.

– Ах, вот оно, – он провёл рукой в перчатке по выпуклости между моих ног, и я вздрогнул. – Твоё предательство написано здесь. На твоей плоти. Признаёшь?

Я не ответил. Он взял плеть. Первый удар пришёлся по бёдрам — несильно, но звонко. Звук удара, мой стон, его тяжёлое дыхание — всё это сливалось в похабную симфонию, которую Лёша жадно ловила в микрофон. Второй удар. Третий. На коже запылали полосы, каждая из которых кричала о его власти. Я извивался в наручниках, но не от боли, а от нарастающей, неконтролируемой волны. Он бил меня, а я хотел этого ещё больше.

– Теперь он готов, – прозвучало в наушниках. Голос Лёши. Она видела всё по мониторам, слышала частоту моего дыхания. – Переходи к основной части. Сними с него штаны. Но не торопись.

Некромант с рычанием расстегнул застёжки. Освободил меня. Его рука обхватила меня, и по моему телу пробежала судорога.