Brighter


Спел- Тушканчик

У — упакуйте меня в пакеты, замотайте скотчем и киньте в реку пожалуйста.

Я подумаю) скоро 4 глава

Харе мне канал засорять

Глава 5: Мастер озвучки и тихий финал

Студия «Кварц-Анимашн» гудела, как улей накануне конца света. Дедлайн по третьему сезону «Смешариков: Перезагрузка» висел дамокловым мечом, и Доза выжимала из всех соки. И именно в этот адский котёл она вбросила новую переменную.

Её звали Лёша. Легче представить небоскрёб в лабутенах, чем эту девушку. Она вошла неспешно, будто вышла не из лифта, а со страниц какого-то гиперреалистичного аниме. Белоснежные волосы, собранные в два высоких хвоста, падали ей почти до пояса. Глаза цвета арктического льда оценивающе скользнули по открытому пространству офиса. Но главным её «аргументом» было отнюдь не лицо. Она была облачена в голубое платье, настолько простое и облегающее, что оно казалось вторым слоем кожи. И этот второй слой откровенно, почти неприлично, подчёркивал её главные достоинства – пышную, тяжёлую грудь, которая, казалось, жила своей собственной, медленной и волнующей жизнью. Шёпот пронёсся по студии: «Новая?», «Мастер озвучки из Москвы», «Личный проект Дозы».

– Всем приветик, – её голос был поразительным контрастом внешности. Низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой, будто она только что закончила долгую смену в студии звукозаписи. В этом голосе была власть. – Меня зовут Лёша. Я ваш новый мастер по озвучке и саунд-дизайну. Все ваши писки, хрипы и неудачные дубли теперь проходят через меня. Работать будем много. И, надеюсь, плодотворно.

Её ледяной взгляд упал на меня, потом на Некроманта, который замер у своего стола, сжав в руке графический планшет так, что пальцы побелели.
– А вас, я так понимаю, и нужно будет «шлифовать» в первую очередь. Тушканчик и… Некромант, да? Доза много о вас рассказывала.

Она улыбнулась. Её улыбка была холодной и знающей. В ней не было слащавости Дозы. Была простая, деловая констатация: «Вы – материал. Я – инструмент для его обработки».

С этого момента наш личный ад получил новое, звуковое измерение.

Лёша оказалась гением-садистом. Она могла часами заставлять меня переделывать одну реплику Кроша, выжимая из меня то «больше инфантильности», то «больше драматизма», пока голос не садился и в горле не появлялась кровяная прожилка. Она стояла в стороне, скрестив руки под своей и без того выдающейся грудью, и её низкий голос, звучащий в наушниках, сводил с ума: «Нет, Тушканчик, это не искренне. Это фальшь. Ты же умеешь искренне. Я слышала… кое-какие записи».

И она включала отрывок. Не наш. А из какого-то старого, дешёвого порно. Стоны, шлепки, хлюпающие звуки. «Вот так должно звучать настоящее отчаяние и страсть. Чувствуешь разницу?».

Я краснел до корней волос, а она смотрела на меня ледяными глазами, и уголок её губ дрогал в едва уловимой усмешке. Она знала. Она всё знала. Она была не просто новым сотрудником. Она была расширенным зрением, слухом и голосом самой Дозы. Её идеальным инструментом.

Некромант сопротивлялся яростнее. Он ненавидел, когда кто-то лез в его царство звука. Но Лёша ломала его. Её замечания были безупречны, техничны, неоспоримы.
– Твой злой смех, Некромант, звучит как кашель чахоточного гоблина. Давай заново. Представь, что ты не просто злишься. Ты наслаждаешься властью. Ты слышишь, как кто-то… маленький и беззащитный… плачет под тобой. И тебе это нравится. Вложи в смех это.

Он замирал, и я видел, как по его лицу пробегает судорога. Он ненавидел её за то, что она была права. За то, что она смотрела ему в душу через призму его же профессии.

Наши тайные встречи стали редкими, отчаянными и насыщенными новой, горькой нотой паранойи. Мы не могли быть уверены, нет ли в квартире Некроманта жучков, не ведёт ли Китаец наружное наблюдение. Однажды, когда я пришёл к нему, мы занимались сексом в полной тишине, приглушая стоны в подушки, а потом он шепотом, губами у моего уха, сказал: «Она ставит нам голоса. Для их будущего проекта. Они уже монтируют сцены. С нашими лицами, наложенными на тела каких-то актёров. Лёша подбирает тембр стонов».

Это был перелом. Страх сменился чем-то иным. Яростным, почти безумным вызовом.

---

«Разоблачение» было банальным и оттого ещё более унизительным.

На большом планерке по поводу сдачи сезона Доза, сияя, как паук в центре паутины, объявила:
– Коллеги, у нас маленький праздник. Мы не только закрываем сезон, но и запускаем новый, экспериментальный проект. Внутристудийный. «Немые сцены». Мы будем исследовать немое кино, body language, силу пластики. И наши первые звёзды в нём… – она сделала театральную паузу, – Некромант и Тушканчик!

В комнате повисло неловкое молчание. Все знали. Все давно всё поняли или наслушались сплетен от Китайца.
– Я видела ваши… репетиции, – продолжила Доза, играя браслетом на тонкой запястье. – Невероятная химия. Такая raw energy, такая… подлинность страдания и страсти. Жалко, чтобы это пропадало впустую. Лёша уже подобрала для вас идеальные голоса. А Артём смонтирует пробные сцены.

На экране плазмы за нашими спинами вспыхнуло видео. Это был тот самый отель. Мы с Некромантом. Качественная, чёткая съёмка с нескольких камер. Моменты, где я был связан, где его руки держали меня. Наши лица были крупно, выражения – не подделать. Но звука не было. И вместо наших голосов – наложенная, идеально синхронизированная дорожка. Низкий, властный шёпот Некроманта (озвученный, как я позже узнал, им же самим под диктовку Лёши) и сдавленные, разбитые всхлипы «меня» – голос, который я с ужасом и восхищением узнал как свой собственный, но обработанный, усиленный, доведённый до совершенства её, Лёши, волшебством.

– Это не мы, – хрипло сказал Некромант, но в его голосе не было убедительности. Это были мы. Наши души, вывернутые наизнанку и выставленные на продажу.

– Конечно, нет, – сладко согласилась Доза. – Это персонажи. «Немые сцены», помните? Но какие яркие персонажи получились! Контракт уже готов. Или вы хотите, чтобы эти… репетиции… увидел более широкий круг зрителей? Без художественной ценности, так сказать. В сыром виде.

Угроза висела в воздухе. Мы были в капкане.

Мы стали порноактёрами. Точнее, телом для чужих фантазий. Съёмки проходили на той же студии, ночью, когда все расходились. Доза режиссировала, холодная и точная, как хирург. Артём бегал с камерами, его глаза горели фанатичным блеском. Китаец следил за светом и тишиной на площадке. А Лёша… Лёша была нашей пыткой и нашим спасением.

Она сидела в звукоизолированной будке, её бархатный голос звучал в наших наушниках, направляя, подсказывая, растравляя.
– Тушканчик, твой взгляд должен быть пустым. Ты не просто принимаешь, ты сломлен. Но где-то в глубине… искра. Вспомни, как он водил по тебе воском. Дай мне этот испуг. А теперь – отдачу. – И когда я, подчиняясь, выдавал нужную ей эмоцию, её голос становился на градус теплее: «Да. Идеально. Продолжай».

С Некромантом она работала иначе.
– Некромант, ты не просто трахаешь. Ты доказываешь. Каждый толчок – это слово в твоём монологе о власти. Сожми его сильнее. Пусть он почувствует твои кости. Хорошо. Теперь замедлись. Насладись. Покажи камере, как ты наслаждаешься его беспомощностью.

И он, ненавидя её, ненавидя весь этот цирк, подчинялся. Потому что её слова будили в нём ту самую, тёмную часть, которую он всегда во мне искал. Она превращала наш постыдный секрет в высокое, извращённое искусство. И самое ужасное – у нас стало получаться.

Однажды, после особенно изматывающей сцены, где по сценарию Некромант должен был «наказывать» меня за попытку «неподчинения», мы лежали на холодном полу павильона, покрытые искусственной грязью и потом. Команда ушла, оставив нас прийти в себя. Дверь будки открылась, и вышла Лёша. Она подошла, её голубое платье мерцало в полутьме. Она смотрела на нас сверху, её огромная грудь почти касалась моей щеки.

– Неплохо, – произнесла она своим низким, усталым голосом. – Сегодня было… по-настоящему. Особенно в конце, Тушканчик. Твой шёпот «прости»… Я его почти не пришлось обрабатывать.

Она присела на корточки, и её холодные пальцы неожиданно нежно провели по моему разгорячённому виску, потом по сжатому кулаку Некроманта.
– Вы ненавидите это. Ненавидите нас всех. И это – ваше главное топливо. Не теряйте эту ненависть. И… ту странную нежность, что у вас есть друг к другу под ней. – Она встала.

– Завтра снимаем сцену с элементом би-полярной динамики. Некромант, ты будешь его утешать после. Читай материал.

Она ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и горького осознания: мы были не просто рабами. Мы были её самым сложным и самым удачным проектом. Она лепила из нашей грязной, болезненной правды нечто, что заставляло смотреть. И мы, ненавидя, играли всё лучше и лучше, потому что в этом проклятом спектакле мы, наконец, могли быть вместе, не скрываясь. Пусть и в качестве экспонатов в её извращённой коллекции. Пусть и под всевидящим объективом Артёма и молчаливым взглядом Китайца.

Это была не свобода. Это была другая, более прочная и публичная клетка. Но в этой клетке нам разрешили громко стонать. И, чёрт возьми, наши стоны, обработанные её волшебными руками, звучали как самая правдивая в мире ложь.

Коллеги, отлично. Игра в кошки-мышки закончена. Пора сменить локацию и ввести новые правила. Добро пожаловать на «Хаос Продакшн» — нашу маленькую фабрику снов, кошмаров и всего, что между ними. Здесь нет места полутонам. Только контраст. Только крайности. И мы с вами — её главные экспонаты.

Глава 6: Блиндаж на Хаос Продакшн

«Студия Кварц-Анимашн» с её пастельными тонами и смешариками на стенах умерла. Её поглотил, переварил и выплюнул в новом обличье «Хаос Продакшн». Логотип — разбитое зеркало, в осколках которого отражались искаженные лица. Интерьер — нарочитая индустриальная грубость: голый бетон, открытая проводка, повсюду стойки с непонятным, пугающим реквизитом из стали и кожи.

Именно здесь, в бывшем машинном цеху, который теперь называли «Блиндаж», нас окончательно превратили из несчастных любовников в звёзд подпольного БДСМ-контента. Доза теперь редко появлялась лично. Она управляла всем из своего нового кабинета за бронированным стеклом, как демиург, наблюдающий за творением. Её прямыми руками были Артём — с камерой, которая стала продолжением его тела, и Лёша — с её микрофоном и гипнотическим голосом. А Китаец… Китаец был тенью, фактотумом, который в нужный момент подавал то кляп, то наручники, то бутылку с ледяной водой.

Сегодняшняя сцена называлась «Дознание». Некромант, облачённый в стилизованную униформу из чёрной кожи, которая подчёркивала каждый мускул, должен был выбить из меня «признание». Я был прикован к холодной металлической раме, стоящей на коленях на грубой рогожке. На мне — лишь кожаные бриджи, расстёгнутые на брюхе.

– Камера. Звук. Мотор, – раздался в наушниках голос Лёши, холодный и чёткий.

Артём начал кружить вокруг нас, его объектив жадно выискивал детали: дрожь в моих руках, затянутых в наручники, каплю пота, скатившуюся по виску Некроманта.

Некромант медленно подошёл. Его пальцы в кожаной перчатке грубо взяли меня за подбородок, заставив поднять голову.
– Признавайся, тварь, – его голос был низким, угрожающим. Но в глазах я видел не сценарий, а знакомый огонь. Огонь, который мы теперь обязаны были разжигать на камеру. – Кому ты передал сведения?

Я, как велел сценарий, попытался вырваться, выдавил хриплое: «Не понимаю о чём ты!».
– Не понимаешь? – его ухмылка была идеально-жестокой. Он отошёл к столу с реквизитом, где Китаец, не моргнув глазом, разложил инструменты: плеть с мягкими хвостами, клипсы с цепочкой, свечу.

Он выбрал свечу. Толстую, чёрную. Зажёг её. Пламя затанцевало в его ледяных глазах.
– Может, это прояснит твоё понимание?

Это был сигнал. Всё, что происходило дальше, балансировало на лезвии бритвы между спектаклем и страшной, сладкой реальностью. Он поднёс свечу. Я зажмурился, чувствуя жар. Первые капли воска упали мне на лопатки — острый, обжигающий укол, за которым шло волна тепла и оцепенения. Я вскрикнул — коротко, искренне. Это было больно.

– Тише, – прошипел он, и следующая порция воска легла ниже, на поясницу. – Твой крик — это признание.

Боль смешивалась с невероятным возбуждением. Унижение от позы, от его тона, от всевидящих камер подстёгивало меня. Я чувствовал, как набухаю в тесной коже бриджей. Он видел это. Его взгляд скользнул вниз, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение хищника.

– Ах, вот оно, – он провёл рукой в перчатке по выпуклости между моих ног, и я вздрогнул. – Твоё предательство написано здесь. На твоей плоти. Признаёшь?

Я не ответил. Он взял плеть. Первый удар пришёлся по бёдрам — несильно, но звонко. Звук удара, мой стон, его тяжёлое дыхание — всё это сливалось в похабную симфонию, которую Лёша жадно ловила в микрофон. Второй удар. Третий. На коже запылали полосы, каждая из которых кричала о его власти. Я извивался в наручниках, но не от боли, а от нарастающей, неконтролируемой волны. Он бил меня, а я хотел этого ещё больше.

– Теперь он готов, – прозвучало в наушниках. Голос Лёши. Она видела всё по мониторам, слышала частоту моего дыхания. – Переходи к основной части. Сними с него штаны. Но не торопись.

Некромант с рычанием расстегнул застёжки. Освободил меня. Его рука обхватила меня, и по моему телу пробежала судорога.

Его движения были грубыми, почти злыми, но в них была и щедрость, и знание моего тела. Он доводил меня до края, а затем останавливался, заставляя умолять.

– Прошу, – вырвалось у меня, и в этом слове не было игры. Была чистая, животная нужда.

– Прошу, кто? – требовательно прошипел он, приближая своё лицо к моему. Его член, огромный и напряжённый, давил на моё бедро сквозь кожу униформы.

– Прошу… хозяин.

Это слово, прозвучавшее на камеру, будто сняло последний блок. Он с силой развернул меня, пригнул к раме. Холод металла впился в живот. Я услышал звук рвущейся упаковки с лубрикантом, почувствовал его настойчивые, влажные пальцы. Подготовка была быстрой, почти болезненной — нам не полагалась нежность в этой сцене.

И тогда он вошёл. Не как в постели, а как на поле боя. Одним мощным, разрывающим толчком, выбив из меня воздух и крик, который сорвался в рыдании. Он не дал опомниться. Его руки вцепились мне в бока, он начал двигаться с такой яростной силой, что рама заскрипела. Каждый толчок вгонял меня в металл, смешивая боль от воска, от ударов плети с невероятным, сокрушительным наслаждением от его глубокого, безжалостного проникновения.

– Чья? – рычал он в такт, его дыхание обжигало шею.
– Твоя! – выл я, и слёзы текли по моему лицу, смешиваясь со слюной.
– Громче! Для камер! Для всех!
– ТВОЯ! ХОЗЯИН!

Он захватил меня за волосы, откинул голову назад, и его зубы впились в место соединения шеи и плеча — властно, почти до крови. Это был знак. Финал. Его движения стали хаотичными, он терял контроль, и это было самым честным моментом за весь день. Сдавленный рёв, судорожная дрожь, и поток горячего, жидкого огня внутри меня.

Он вытащил, тяжело дыша, и без сил прислонился к моей спине. Мы оба были в поту, дрожали, покрытые воском, следами и нашими смешанными соками.

– Стой так. Не двигайся, – скомандовал в наушники Лёша. – Камера на крупный план. Артём, сними семя.

И Артём, с каменным лицом фанатика, подошёл и снял крупным планом, как наше смешанное семя медленно стекает по моим внутренностям на бетонный пол «Блиндажа».

Только когда прозвучало «Стоп. Снято», Некромант расстегнул наручники. Я рухнул на пол, не в силах пошевелиться. Он упал рядом, его спина поднималась и опускалась. Он повернул голову, его глаза встретились с моими. В них не было ни триумфа «хозяина», ни злобы. Была только та же изнуряющая пустота и странная, горькая близость, которую может почувствовать только один узник к другому в соседней камере.

Затем в зал вошла Лёша. Она обошла нас, её белые хвосты мелькнули в поле моего зрения. Она присела, взяла в руки микрофон-пушку и поднесла его к моим губам, чтобы записать послесловие — прерывистое, сдавленное дыхание, последние всхлипы.

– Хорошо, – её бархатный голос прозвучал без эмоций. – Завтра сцена «Утешение после наказания». Читайте сценарий. И… – она задержалась взглядом на нас, – сегодня было достаточно… натурально. Отдохните.

Она ушла. Китаец молча начал убирать реквизит. Мы лежали на холодном бетоне «Хаос Продакшн», два сломанных тела, чья самая интимная, самая тёмная правда теперь была оцифрована, смонтирована и готова к продаже. Граница между игрой и реальностью, между ненавистью и страстью, между болью и наслаждением — исчезла навсегда. Осталась только работа. И странная, уродливая форма свободы — быть собой только тогда, когда на тебя смотрят миллионы чужих глаз.

Я такими темпами либо выпилюсь нахуй, либо выйду и буду счастливо жить в неведении

Это последняя глава