Когда я ехал в такси, со мной произошла печальная история.

Я давно заметил, что осенью со мной происходят невероятно печальные истории. Почти все мои истории немножко печальные, но осенью они какие-то ультра тоскливые. Как в тот раз, когда я стоял ночью на улице, немножко потерянный, и ко мне из тумана вышли женщина и лошадь. И женщина сказала мне:
— Молодой человек, что вы стоите такой грустный. Хотите погладить лошадку?

Я кивнул и протянул руку, но лошадь уклонилась.

— А она не любит, когда ее гладят, — сказала женщина, и они медленно ушли обратно в туман.

Ну и вот, такие истории происходят каждую осень. И вот этой осенью я вышел из ресторанчика, где я встречался со старыми друзьями. Их осталось как раз то минимальное количество, чтобы оправдывать множественное число у слова "друзья". Строчка "и никого не стало" ожидается в следующем четверостишии.

Короче, да, я вышел из ресторанчика, шел мокрый дождь, я поднял воротник пальто и вызвал такси.

Сейчас довольно просто быть грустным, сейчас полстраны грустные, а может и три четверти. И я в эти декорации вписываюсь как влитой. За последний год я проводил примерно три парохода с друзьями. Меня позвали на все проводы, потому что мой скорбный силуэт исключительно хорошо смотрится на опустевших причалах и перронах.

Я только все время думаю, какой правильный саундтрек ко всему этому нужен.

Подъезжает кэб, я ступаю в лужу, забираюсь на заднее сиденье. Водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида усталыми среднеазиатскими глазами и говорит полувопросительно-полуутвердительно:

— Вы один ваще в мире?

А если вы тут со мной давно, вы помните, что раньше я работал в тундре и у меня начала ехать крыша на почве отсутствия человеческого общения. Поэтому я уволился. Такой был план.

Я планировал, что я буду себе изучать программирование, время от времени развлекаясь в компании людей, которых я люблю.

Но все пошло как-то не так. Это безусловно какой-то релятивистский эффект, подумал я и решил почитать учебник по небесной механике.

Шок! Отчаяние! Небесная Механика открыла мне глаза на мое нелепое положение.

Вот, и я сижу в кабине такси, окна все мутные от потоков осеннего грустного дождя, законы Небесной Механики держат меня за горло, но мы никуда не едем, потому что я не знаю, что ответить водителю. А он повторяет, чуть громче:

— Вы один ваще в мире?

Я пытаюсь думать логически. Небесная Механика вещь сугубо логичная, она себе не позволяет всяких там квантовых неопределенностей. Как в тот раз, когда я нечаянно запер себя на балконе, успел послать сигнал о помощи и телефон разрядился. Я не вполне убедился, что меня едут спасать, поэтому пришлось сидеть на балконе в квантовом состоянии. Да еше и без штанов. Возможно, если бы я не стал ждать, а начал действовать, например, разбил бы стекло в балконной двери и освободил себя сам, то сейчас бы Небесная Механика поостереглась иметь со мной дело и вся история пошла бы по другим рельсам. Но сейчас уже поздно, волновая функция сколлапсировала и всем пиздец.

Думать логически проще, если ты учишься программированию. Вот, например, простая задачка из теста на логику

Задачка со звездочкой: произнесите с первого раза слово "Алгокогнитивный"

АЛКОГОВНИТИВНЫЙ ХА ХАА

Возможно, логика тут не применима. Бывает так, что задача требует конкретного подхода и нужно только понять какого. Вот я сейчас живу в жилом комплексе, в котором все дома одинаковые и отличаются только названиями. Да, тут у каждого дома есть имя, как у кораблей. Я ещё не привык и постоянно ломлюсь в "Доброту" и в "Честность". Но меня пускают только в "Храбрость". Ну, что поделать.

И вот эти мысли мне наконец подсказывают ответ. И когда водитель поворачивается ко мне и в третий раз спрашивает "В'адин ващевмире, да?", я отвечаю:

-- Да. Вадима Шефнера. Улица Вадима Шефнера.

Он удовлетворяется этим ответом и мы едем.

Все ещё не знаю, какой нужен саундтрек.

С тех пор как бросил курить, пачки стало хватать на неделю

Добрый вечер (ночь), уважаемые читатели моего лампового канала, мне очень нравится, что у нас с вами сформировался протокол аутичной вежливости — мы стараемся писать друг другу пореже. Только, когда есть какая-то мудрость или любовь, которой хочется поделиться. Но в этом году я дал себе обещание не пропустить НаНоРайМо. Условия требуют писать по тысяче семисот слов каждый день — это примерно столько, сколько людей погибло на Титанике. При этом, я продолжаю учиться программировать, а еще я хожу на работу и принимаю душ. То есть, всю эту массу слов придется разделить на дифференциал времени. Предполагается, что в результате должно получиться какое-то произведение. Штош, помножим все это говно на дифференциал скорости, получится сила, в результате чего исключим необходимость ума. Как видите, я вообще не соображаю, что пишу. И я собираюсь так делать тридцать дней. Тридцать Титаников будет утоплено ради смутной идеи, и я прошу за это прощения.

Честно сказать, я в панике, потому что в моей жизни нет такого безумного количества слов. Сейчас я работаю в реальном секторе экономики (на стройке), с коллегами здороваюсь за руку и из всей роскоши доступных мне словоформ использую только "ебанаврот". Откуда уж тут взяться мудрости и любви. Поэтому, давайте так: пятьсот. Пятьсот слов, треть титаника, это то, что я вам предлагаю, take it or leave it.

Ладно, начнем с самого начала. Про что писать вопроса не стоит, я умею писать только про себя.

Итак. Зовут меня Денис, мне тридцать три года. В детстве никем не хотел вырасти и стать. В пять лет мне купили конструктор, я его собирал до 15 лет. Потом вырос и стал космонавтом. На орбите мои умения собирать конструктор пригодились: я мог втыкать штекеры в специально отведенные им разъемы и знал как скрутить обратно кабель, который я нечаяно перерезал. Еще я немного знал Английский Язык и понимал, что написано на некоторых кнопках, поэтому мог обучать других космонавтов. Некоторые кнопки были сложные, и мы их опасались нажимать. Один раз я повесил солнечные батареи задом наперед и наша станция обесточилась. Бригадир космонавтов Дмитриев полез в открытый космос, перевернул антенны правильной стороной к солнцу, но его унесло солнечным ветром, и мы остались без бригадира. Таким образом бригадир заменил мне отца.

Потеря бригадира сказалась на нашей команде деструктивным образом. Я начал хамить ЦУПу и читать запрещенную литературу. Мой коллега Алексей втихую продавал радиодетали на китайскую орбитальную станцию. Потом его уволили, он лечился в психиатрии, а теперь делает шкафы для домашних счетчиков в виде гробов. Но сильнее всех переживал Рулевой по фамилии Балтийский. Он впал в кому прямо за штурвалом. Никто этого не заметил, потому что, во-первых, кому он нахуй нужен, а во-вторых, для русского глаза впавший в кому человек смотрится довольно естественно. В России на происходящее принято реагировать поднятием левой брови. Поднял обе - позер, буффон, манерный шоумен, возможно - шпион. Радоваться можно краем рта. Всем ртом ухмыляться нельзя, рот не для этого. Улыбаться можно, если ты продавец-консультант или дебил. О том, чтобы хохотать (Хохотать (устар.) - громко и отрывисто кричать, выражая крайнюю степень удовлетворения.), речи быть не может, мы не радикалы. Злиться нельзя ни в коем случае! Если злишься, значит, чувствуешь, что не прав. Хмуриться, впрочем, можно, даже поощряется. Вздыхать тоже можно неограниченно. Так вот Балтийский даже не вздыхал и не пил чай. Впрочем, штурвал держал крепко, а большего от него и не требовалось.

В запрещенной литературе, которую я читал, этот прием называется Точка Невозврата. Потому что до этого еще можно было что-то изменить, но теперь все - рулевой в коме и дорога лежит теперь прямиком во второй акт, где происходит столкновение с Антагонистом. Но об этом в другой раз.

Кошмар, какой хуйни нагородил.

Вы, возможно, думаете, что я проебываюсь. Неправда, я работаю по плану, пишу слова, топлю титаники. Но получается такое говно, что не стоит даже и показывать.

Причем, мне в общем-то нравится задумка: должна получиться такая мистичная история про группу людей, очутившихся в хтоничном пионерлагере, у них там есть странные сущности - вожатые - у каждого вожатого есть свои правила, и следовать приходится всем правилам всех вожатых сразу, но сразу всем не получается, приходится как-то выбирать, с каким вожатым вступать в конфликт, и действия каждого человека в итоге влияют на всю группу. Задача в том, чтобы покинуть лагерь.

Нормальная стивенкинговская тема про то, как люди не умеют в теорию игр. Чего тут не хватает? Персонажей. Надо придумать персонажей так, чтобы они были интересны и сами по себе и образовывали классные комбинации. Штук восемь надо. Нет, лучше девять, чтобы убить кого-то в первой же главе. Какого-нибудь толстого самоуверенного мудака. Нет, наоборот, надо оставить толстого самоуверенного мудака, чтобы он всех бесил. А убить кого-то приятного. Это значит, что в первой главе нужно создать конфликт между толстым мудаком и кем-то приятным, и чтобы отхватил за это кто-то приятный. Плюс, надо еще экспозиции навалить.

Слишком много всего нужно, я так тоскую, когда нужно много всего. Мне нравится, когда написал один абзац, и все, и мысль выражена, и больше не надо ничего писать. Я не умею делать большие вещи. Каждый раз я думаю — это дело дисциплины: просто садишься и работаешь по плану. Ну и что? Садишься, работаешь по плану, в итоге получается безжизненная сранина, которая была уже абсолютно везде и предсказуема с самого начала. Очень тоскую из-за этого.

Зато вот хуйню нести весело и приятно, слова сами стелются на лист, просто слушай музыку, слушай музыку, соблюдай ритм, слушай музыку, нет ничего легче и приятнее чем нести хуйню, каждое слово - хороший знакомый, каждое лыко в строку, каждая проблема решается одним из двух способов: анализ или синтез, других в принципе не существует, ум наш уподоблен бегунку на ширинке. Наш бригадир Дмитриев, до того, как его унесло в глубокий космос солнечным ветром, рассказал мне историю про то, как создавался наш мир. Мол, никто толком не знает, что там происходило, то ли первородный хаос начал соединяться в структуры, то ли свет отделили от тьмы, в любом случае - сразу же как это произошло, родилась маленькая богиня анализа и синтеза. Задача богов — гарантировать выполнение законов, а эта богиня курировала закон сохранения материи: все, что поглощается, может быть излучено и наоборот. В терминах Дао этот закон формулируется так: каждую вещь можно либо потерять, либо сломать.

Эта богиня, хоть и была самой древней из богов, никогда не высовывалась. Не возглавляла она пантеонов, не сверкала молниями, не писала скрижалей. Но люди знали ее. В эллинской цивилизации она была известна как Диана Тривия, покровительница жизни и магии. Жила Тривия на перекрестках, там где дорога разделяется на две, или две сходятся в одну, тут хуй проссышь, магия. Зависит откуда считать. Вопрос, откуда берутся дороги и куда они деваются, так волновал людей, что во всех культурах самые таинственные божества жили на перекрестках. Но на самом деле, это все была одна и та же маленькая старая богиня.

Прошло время, цивилизация заменила распутья на клеверообразные развязки, на которых некогда думать о магии, потому что рискуешь проебать поворот и навсегда уехать жить в Эммаус. Люди, которые умеют строить такие сложные вещи уважаемы в обществе и труд их хорошо оплачивается. Тривией теперь называют бесполезные факты.

А мне вот все равно хочется писать про то, откуда берутся дороги и куда они деваются. Желательно коротко.

Представьте себе, что вы Лорд Хумангус. Весь день вы вели за собой рейдеров пустоши, убивали и насиловали. Вечером вы возвращаетесь на базу, к старой водокачке. Перед тем как уснуть, вы аккуратно снимаете свои белые носочки, стираете их трофейным мылом и развешиваете сушиться.

Завтра будет еще один тяжелый день, но вы встретите его в чистых носочках.

На что я обратил внимание за неделю нанораймо: меня тошнит, когда я пытаюсь писать что-то всерьез. Я не знаю, что с этим делать. Я попробовал разбить большую историю на несколько сцен, и каждую сцену рассказать как маленькую историю, потому что маленькие истории я умею рассказывать. Не получается — в маленьких историях можно выбрать какой-нибудь стилистический приемчик, немножко им попользоваться и он не успеет надоесть. А тут так не сделаешь, должно быть стилистическое единообразие. В итоге меня начинает тошнить, мне неприятно перечитывать написанное и вообще все начинает напоминать ту хохму, про которую Стивен Кинг писал: "Такие атрибуции диалогов когда-то назывались «свифтики» по имени Тома Свифта, храброго героя-изобретателя в серии приключенческих романов для мальчиков, написанных Виктором Апплетоном Вторым. Апплетон обожал предложения вроде «А ну, попробуй!» — храбро выкрикнул Том или «Папа мне помогал с расчетами», — скромно ответил Том. Мы в школьные годы играли в салонную игру, где надо было
придумывать смешные (или хотя бы полусмешные) свифтики. Помню: «Вы прекрасно пукаете, леди», — сказал он, набравшись духу» или «Я — пиротехник», — ответил он, вспыхнув.»"

Допускаю, что проблема не столько в тексте, сколько в голове. Это как та история про Прометея и его брата Эпиметея. Прометей был умный, его имя значит "Думающий наперед". Эпиметей — "Думающий после" — был весел характером и хорош собой. Прометей просчитывал варианты, Эпиметей проебывал полимеры. Пока Прометей лепил из глины людей, Эпиметей раздавал весь запас способностей всяким животным. Прометею пришлось ночью залезть в мастерскую к Афине и спиздить там для людей всяких полезных навыков.
Прометей всегда думал на несколько ходов. Он заранее предупредил Эпиметея, чтобы тот не брал ничего в подарок от Зевса. Когда Зевс предложил братьям взять в жены Пандору, чье имя переводится как "всесторонне одаренная", Эпиметей сразу же согласился. Потом подумал, но было уже поздно: Пандора заселилась к нему в жилплощадь и открыла ящик, в котором хранились всякие войны, болезни и хуйня, в основном хуйня. Чтобы как-то помочь людям справиться с хуйней, Прометею пришлось спиздить у Гефеста огонь.

Итоги подведем. Прометей больной, мрачный, сидит за воровство. Эпиметей весел, спокоен, женат на идеальной женщине.

Надо, наверное, меньше думать, а брать пример с тех чуваков, которые пишут эротические фанфики по гаррипоттеру.

Как-то раз я был на двухдневном писательском семинаре. Ведущая семинара спросила нас, что самое сложное? Начало самое сложное, сказали все. Я же промолчал. А что еще другое самое сложное? Другое самое сложное — это как закончить, сказали все. Я снова промолчал.

У нас на орбитальной станции, где я работал космонавтом, работал Серега. Он был как бы тоже космонавт, как я, но я настоящий космонавт,а он из отдела прикладного чернокнижия, и космонавтом был исключительно в прикладном смысле. То есть, он в первую очередь был чернокнижник, а уже потом космонавт. Вообще говоря, он даже настоящим чернокнижником еще не был, он был аколит. Сейчас, возможно, уже остиарий, но хуй знает, я не общался с ним давно уже. Тогда он был аколит. Космический аколит. Аколит — это первая ступень посвящения, я хочу сказать, что он был хоть и космонавтом, но шел по пути чернокнижия, был в самом начале своего чернокнижного пути. Я его спрашивал, как он стал чернокнижником, а он тогда меня спросил, как я стал космонавтом. А я не знаю как, просто стал и все. А он говорит — ну вот и я. Просто стал и всё.

Он рассказывал, что чернокнижники сейчас работают везде, где есть замкнутые циклы, в парках аттракционов, в метро на кольцевых, ну и вообще на всех кольцевых дорогах. Потому что там концентрируются всякие нежелательные потоки, с которыми нужно учиться работать, потому что Бог умер.
— Нихуя себе, — говорю, — реально умер?
— Ну да, в середине девятнадцатого века.
— А от чего?
— От СПИДа.
— Паришь.
— Ну откуда я знаю, от чего он умер. Может быть когда-нибудь наука ответит на этот вопрос.
— А если бы он не умер, у Гагарина был шанс его увидеть?
— Не, у Гагарина траектория полета была даже не замкнута. А если была бы замкнута, все равно без шансов. Нужно же инвольтаж провести правильно. Я ведь в космос не просто так пошёл, тут специфика интересная: энергии высокие, интенсивность низкая, задачи сложные, но времени свободного много. Это тебе не МКАД по десять раз в день стабилизировать.
— А кто сейчас миром правит, если Бог умер?
— Ну слушай, это сложный вопрос. Я думаю, что к концу двадцатого века сформировалась некая неустойчивая олигархия.
— Олигополия кого?
— Трансцендентных сущностей. Вон, у Жертвы спроси, он тебе такого расскажет. Только он сам не понимает ничего.

Жертва — это Антон Барсуков. Это не прозвище, а его официальная должность. Для инициации протокола инвольтирования требуется жертва, причем с определенными характеристиками. Это очень важный момент, на котором прокалывались очень многие великие чернокнижники прошлого: они обращались к трансцендентным сущностям напрямую и огребали мощной обратной связью. А по-правильному обращаться нужно через эпиклезы: это из античности термин. Там у них как было: вот, скажем, перед тобой стоит задача — отогнать мух. Ты же не будешь для этого целого Зевса вызывать? Поэтому инвольтировали к его эпиклезе — Зевсу Апомию. В качестве жертвы Зевс Апомий принимал дымные дрова, а на выходе давал фумигационный эффект. Вот так же и в чернокнижии — определенная жертва кодирует определенную эпиклезу. Через эту эпиклезу идет инвольтаж к нужным сущностям. Ну, это если я правильно понял.

Человеческое жертвоприношение — наиболее энергоэффективное. Убивать жертву, кстати, необязательно, достаточно причинять боль определенной частоты и амплитуды. Антон был Жертвой так долго, что его болевой порог поднялся до каких-то неприличных высот, поэтому для тонкой настройки он уже не годился. Зато на орбите он пригодился, потому что тут точность особо не требовалась, а важнее была интенсивность. Антон такую интенсивность давал. Когда я попал на орбитальную станцию, на нём уже места живого не было.

— Да на мне уже места живого нет. — Часто говорил он мне.

Если Серега был в самом начале своей карьеры, то Антон был уже человеком конченым. Дальше орбиты его отправить уже некуда, а кроме как страдать за человечество он больше ничего не умел. Опять же пальцы. Свои пальцы Антон мог косичкой заплести.

— Я, Дениска, человек уже конченый. — Часто говорил он мне.

Но это он, конечно, прибеднялся. С многоразовой Жертвой намного удобнее работать, чем с одноразовыми. В условиях космоса особенно с одноразовыми не поработаешь. Так что его ценили.

Антон мне рассказал, что у него уже давно пропал болевой шок и потерю сознания во время инвольтажа он имитирует. И видит всякое.
— Что, например, ты видел?
— Бога видел.
— Труп?
— Сам ты труп. Бога видел живаго.
— Серега говорил, что Бог умер.
— Да ты его больше слушай. Он же кто, он аколит ссаный. Студиозус. Гаудеамус. Я Жертвой работаю дольше, чем он говорить умеет. Бог, блядь, умер. Кто еще умер? Великий Пан?
— А великий Пан тоже не умер?
— Слушай, я не знаю за великого Пана. Но Бог точно не умер. Видел я его облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом.
— А ноги его видел?
— Видел ноги его, подобные халколивану. Ты вот лучше над чем подумай: у меня есть профессиональное требование — в Бога веровать. Это у меня прямым текстом в контракте прописано. Мне государство сюда иконки шлет намоленные. Если я не верую, то я для работы бесполезен, чисто на списание. Если Бог умер, зачем мне тогда это всё?

Друг с другом Серега с Антоном не разговаривали. Презирали.

У Сереги и Антона был непосредственный шеф, исполнительный магос Георгий Ованесович Баграмян. Я ему приносил распечатки всякой ебанутой каббалы, которую ему слали по секретным каналам связи два раза в неделю. Он меня жутко интриговал своей таинственностью. Его часто можно было увидеть дрейфующим в невесомости с самым задумчивым видом. Очень было интересно узнать какого рода вопросы занимают исполнительного магоса на орбите земного шара. С самого первого дня нашего знакомства он стал называть меня "Борода". Я сначала недоумевал, а потом спросил:
— Почему вы меня называете Борода, я же не ношу бороду.
Георгий Овансович смял рукой лоб, посмотрел на меня как на говорящее дерево и уточнил:
— Уже не носишь или еще не носишь?
Я задумался.
— Наверное, еще. Точно не уже.
— Ну тогда все в порядке.
Я не понял, что в порядке, но из вежливости отвалил.

Как-то раз мне удалось застать его в незадумчивом виде и я рискнул задать и другие вопросы:
— Георгий Ованесович, а Бог умер?
— А кто говорит?
— Серега говорит.
— Аа. Ну да, умер.
— Совсем умер?
— Совсем.
— А зачем тогда от Антона требуют, чтобы он в Бога верил?
— Чтобы он верил. Если не требовать, он же перестанет.
— А если он перестанет?
— Ну а как же он тогда будет работать? Без Бога ничего не будет работать.

Я вот тогда впервые почувствовал, что начало и конец я понимаю и крепко держу в руках, а вот середина от меня ускользает. Понятно, что в начале рассказа герой еще не носит бороду, а в конце уже не носит. А че в середине-то?